Прежде чем наступит декабрь

Последний вечер осени застыл, как кровь в жилах мертвеца. Мы гуляли по парку, где голые ветви деревьев царапали серое небо, словно пальцы утопленника — поверхность воды. Мы просто шли рядом, и я впервые не считала шаги до конца пути.

До декабря оставалось меньше суток. Уэнсдей чувствовала странную легкость. Её ментальные барьеры, которые она возводила годами, не рухнули с грохотом — они просто растворились в соленом воздухе. Она поймала себя на том, что больше не вздрагивает, когда Энид внезапно хватает её за руку, чтобы потащить к очередной витрине. — Уэнс, смотри! Пункт номер девять! — Энид буквально затащила её в маленькое кафе, где на вывеске красовался улыбающийся рожок. — Жареное мороженое. Мы обязаны это сделать прямо сейчас, пока мир не перевернулся! Уэнсдей не сопротивлялась. Она позволила Энид увлечь себя внутрь, ощущая тепло её ладони. Это было странно — позволять кому-то направлять свой путь, но Уэнсдей вдруг поняла, что ей... нравится эта дезориентация. Внутри кафе пахло карамелью и ванилью настолько сильно, что у Уэнсдей на мгновение заложило нос. Пока она выбирала самый темный угол, Энид уже что-то оживленно обсуждала с официантом. Через пять минут на их столе материализовалось нечто неописуемое: золотистый шар в хрустящей панировке, политый шоколадом, и огромный стакан с напитком, который Энид назвала «Единорожьим взрывом». — Это... — Уэнсдей брезгливо указала на стакан, в котором плавали маршмэллоу, взбитые сливки и какие-то кислотно-голубые посыпки. — Это биологическое оружие, Синклер. Твоя поджелудочная подаст на тебя в суд. — Это самый сладкий напиток в Сан-Франциско! — Энид счастливо зажмурилась, делая огромный глоток через розовую трубочку. — М-м-м, вкус как у детского праздника и чистой радости. Попробуй, Уэнс! Всего один глоток. Твоему сарказму нужна подпитка. Уэнсдей с опаской пригубила напиток. Сладость была оглушительной, почти агрессивной, но, глядя на то, как Энид с детским восторгом уплетает жареное мороженое, она вдруг почувствовала, что этот вкус ей... нравится. Как и всё это безумное путешествие. — Холодное в горячем. Как твоя попытка согреть моё ледяное сердце с помощью розового пуховика, — заметила Уэнсдей, пробуя кусочек жареного мороженого. — И у меня получается! — Энид весело ткнула её ложкой в сторону носа. — Посмотри на себя, Уэнсдей. Ты носишь моё кольцо, ты съела десерт и ты... ты до сих пор меня не прокляла. Это прогресс! Они провели остаток дня, блуждая по бесконечным магазинчикам. Энид вела себя так, будто у неё был безлимитный кредит доверия у самой судьбы. Она покупала всё: странную брошь в виде ворона для Уэнсдей «чтобы он присматривал за ней, когда Энид будет спать», черную свечу с запахом «пыльных полок библиотеки». В другом магазине она купила огромный черный шарф, мягкий и невороятно теплый, который она тут же заботливо обмотала вокруг шеи Уэнсдей. — Это подарок, — торжественно объявила Энид, поправляя концы шарфа. — Чтобы ты не замерзла, когда наступит завтра. Уэнсдей коснулась мягкой шерсти. В любой другой ситуации она бы сочла это вторжением в личное пространство, но сейчас она лишь плотнее запахнула пальто. — У меня в списке был пункт про озеро, — вдруг тихо сказала Энид, перелистывая свой пушистый блокнот, пока они шли по набережной. — Но... я думаю, мы уже не успеем. — Океан — это тоже озеро, Синклер. Просто слишком большое. Зачеркивай свой пункт. Я считаю, что стихия воды засчитана по умолчанию. Энид рассмеялась и, поддавшись импульсу, крепко обняла Уэнсдей прямо посреди улицы. Уэнсдей неловко обняла её в ответ, уткнувшись носом в плечо, пахнущее вишней и морозным туманом. В этот момент она поняла, что завтра наступит зима, и её путешествие подойдет к концу, но внутри неё теперь было место для кого-то еще. Она была готова впустить Энид в свою жизнь — со всеми её блестками, Полароидами и нелепыми списками. — Ты слишком сильно сжимаешь мои ребра, Энид, — негромко произнесла Уэнсдей, но сама не сделала ни единого движения, чтобы отстраниться. — Мои легкие не рассчитаны на такую дозу энтузиазма. — Прости, — Энид чуть отстранилась, но рук не убрала. Её щеки горели румянцем, а глаза блестели в свете заходящего солнца. — Просто... спасибо, Уэнс. За то, что не выбросила мой список. За, что не выбросила меня. И за то, что ты — это ты. Они пошли обратно к мотелю медленным, прогулочным шагом. Сан-Франциско зажигал огни. Витрины магазинов уже начали украшать к декабрю: искусственный снег на стеклах, белые гирлянды, крошечные олени. Уэнсдей, которая обычно презирала этот сезонный декор, ловила себя на том, что рассматривает игрушки вместе с Энид. В одном из антикварных отделов Энид вдруг замерла у полки с музыкальными шкатулками. Она завела одну — крошечную, из темного дерева. Мелодия была тонкой, надтреснутой и бесконечно печальной. — Мир полон вещей, которых никто не замечает, — прошептала Энид, прислушиваясь к звукам. — Все бегут мимо, ищут что-то грандиозное, а самое важное — оно вот здесь. В маленькой шкатулке, в шарфе... Энид купила эту шкатулку. Она бережно прижала её к груди, словно это было живое сердце. — Это будет еще один мой подарок тебе на завтра, — сказала она, когда они вышли на улицу. — Когда наступит декабрь. Обещай, что заведешь её, когда тебе станет слишком тихо. — Я не даю обещаний на пустом месте, — Уэнсдей взяла её под руку, чувствуя, как Энид чуть сильнее наваливается на неё. — Но я прослежу, чтобы этот механизм не заржавел. Они дошли до мотеля, когда небо стало иссиня-черным. Энид всю дорогу молчала, лишь изредка крепче сжимая ладонь Уэнсдей. У самой двери номера она вдруг остановилась и посмотрела на океан, который теперь был виден только как полоса абсолютной тьмы. — Завтра будет снег, Уэнс. Я чувствую. Настоящий, тихий снег, который укрывает всё старое. — В Сан-Франциско редко идет снег, Синклер. Это климатическая аномалия. — Для нас он пойдет, — Энид улыбнулась и первая вошла в номер. — Я хочу, чтобы ты почитала мне свою книгу. Уэнсдей зашла следом и начала расшнуровывать ботинки. Они сняли верхнюю одежду и зашли в комнату. Уэнсдей не привыкла к публичным чтениям. Для неё её рукопись была чем-то средним между протоколом вскрытия и личным дневником, который полагалось хранить в запертом ящике стола. Но здесь, в тусклом свете придорожного мотеля, под мерный рокот Тихого океана, её сопротивление казалось бессмысленным. Она достала папку. Листы были слегка помяты по краям — немой свидетель их бешеной гонки через штаты. Уэнсдей села в кресло, а Энид устроилась на кровати. — Читай, Уэнс, я слушаю, — прошептала Энид, подтягивая колени к подбородку. Голос Уэнсдей, поначалу сухой и монотонный, постепенно обретал глубину. Она читала о дождливом Лондоне, о тенях, сгущающихся над Эвелин, и о том, как холодный детектив Вайпер вечно пыталась разглядеть убийцу в каждом силуэте за углом. Читала о том, как Эвелин и Вайпер гуляли в парке. Как Эвелин подарила свой портсигар. Она читала, и слова оживали. Каждое описание Эвелин теперь обретало черты девушки, сидящей напротив. Она видела, как Энид слушает — не просто ушами, а всем существом, затаив дыхание, словно каждое предложение было глотком кислорода. — Вайпер ведь спасет ее? — тихо спросила Энид. — Она ведь не даст ему подойти слишком близко? — Вайпер сделает всё, что в её силах, Синклер, — уклонилась от прямого ответа Уэнсдей. — Но в моем мире справедливость редко ходит рука об руку со счастливым концом. Уэнсдей переворачивала страницу за страницей, и её палец с серебряным кольцом ритмично постукивал по бумаге. Она ловила себя на том, что меняет интонацию, выделяя моменты нежности, которые раньше казались ей лишними в нуарном романе. — Ты написала это про нас? — спросила Энид, когда Уэнсдей прервалась, чтобы перевести дух. — Это художественный вымысел, Энид, — отозвалась Уэнсдей, хотя её взгляд задержался на лице Энид дольше обычного. — Совпадения случайны и обусловлены моей ограниченной фантазией. — Врешь, — Энид улыбнулась, и эта улыбка была самой спокойной и светлой за всё время. Уэнсдей ничего не ответила. Она вернулась к тексту. Её голос обволакивал комнату, становясь единственной защитой от темноты за окном. К тому моменту, когда Уэнсдей дошла до последней главы своего романа, Энид уже почти не шевелилась. Она лежала, прикрыв глаза, с легкой полуулыбкой на губах. — Дочитай до конца... завтра... — пробормотала Энид, окончательно пропадая в мире снов. Уэнсдей закрыла папку. Она подошла к кровати и поправила плед, который сполз на пол. В тусклом свете настольной лампы Энид казалась воплощением того самого «мира вещей, которых никто не замечает». Она была хрупкой, нелепой и бесконечно ценной. Уэнсдей легла рядом, смотря в потолок, слушая шум прибоя, и впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы завтра наступило быстрее. Она хотела запереть это мгновение в плен, остаться здесь, в этой точке между ноябрем и декабрем, где всё еще было возможным. Где-то за окном туман сгустился до предела, обещая к утру превратиться в нечто иное. Уэнсдей закрыла глаза.