Свист.

После слов Димы о том, что он «не настолько идиот», между ними повисла короткая, ненужная пауза. Они уже стояли по эту сторону кладбищенской ограды. Ниже по склону начиналась обычная человеческая жизнь — редкие фонари, дома, окна с тёплым светом, мокрая дорога, по ней можно было просто спуститься вниз и забыть весь этот вечер как одну из тех дурацких вылазок, над которыми потом смеются ещё пару дней. Казалось, всё неприятное осталось там, наверху. Статуя с пальцем у губ. Надпись на камне. Тишина между могилами, слишком густая для обычной жизни. Вроде можно было уже выдохнуть. И всё же сейчас сильнее всего чувствуешь, что место успело тебя задеть. Не напугать, а оставить внутри липкий след, который никак не стряхнуть с первого раза. Даня уже собирался пойти вниз первым, когда Дима вдруг остановился. Замер и слегка наклонил голову, как человек, который что-то услышал и сам ещё не решил, стоит ли это озвучивать. Он смотрел куда-то мимо ворот, туда, где в темноте сливались старые кресты, редкие кусты и край леса. У Дани внутри сразу неприятно потянуло. — Что? — голос уже был раздражён. Дима не ответил. Стоял, прислушивашся, и этот короткий промежуток молчания сыграл на Даниных нервах гораздо сильнее любого крика. Весь мир вокруг будто замолчал — ветер перестал шевелить траву на склоне, за кладбищем запер лес, и даже город внизу на секунду стих, оставив их вдвоём в этом странном, непривычном пространстве. — Ты это слышал? — спросил Дима тихо, и голос у него был слишком серьёзный для шутки. — Что именно? — Будто… — он не отводил глаз от кладбища. — Не знаю. Будто оттуда кто-то свистнул. Дане действительно стало не по себе. Слова Димы слишком удачно легли на только что услышанную легенду, на тёмные ворота, на старый холм и статую, которая теперь казалась уже не просто памятником, а частью чего-то более неприятного. В следующую секунду Даня раздражённо выдохнул: — Очень смешно. — Я серьёзно, — фальши в этой Диминой серьёзности было ровно столько, чтобы она звучала почти убедительно. — Прямо оттуда. Тихо, но… — Дим, если ты сейчас пытаешься меня напугать, то это тупо, — Даня закатил глаза и сложил на руки на груди. Пауза повисела ещё чуть-чуть, натянулась сильнее, чем стоило, а потом Дима повернулся к нему и расплылся в широкой, довольной улыбке. — Господи, — сказал он почти с восторгом, — ты бы видел своё лицо. Крышковец несколько секунд просто смотрел на него, потом зло фыркнул и толкнул в плечо. — Придурок. — Зато талантливый, — Дима уже смеялся. — Нет, ты реально конченый, — Даня отошёл на несколько шагов от друга. — Это, между прочим, не отменяет того, что я был очень убедителен, — Соколов догнал его и положил руку на плечо. Даня покачал головой, стараясь стряхнуть неприятное внутреннее сжатие. Бесило не то, что Дима, как всегда, решил устроить спектакль на ровном месте. Бесило, что он повёлся. А Дима именно этого и добивался. — Я когда-нибудь тебя правда прибью, — пробормотал Даня. — Не сегодня, — Дима звучал легко. — Сегодня у нас тематический вечер. Он снова повернулся к кладбищу, но теперь уже совсем без настороженности. Наоборот, с тем весёлым, раздражающим бесстрашием, появлявшееся у него всякий раз, когда он чувствовал себя хозяином положения. Для него всё это и правда было просто декорацией. Старый холм, ночной лес, легенда, которую можно подать с правильной интонацией, и друг, которого приятно чуть-чуть поддеть, чтобы вечер получился интереснее. — Ладно, — Соколов сделал шаг обратно к воротам. — Раз уж меня обвинили в дешёвом спектакле, надо хотя бы красиво закончить номер. — Даже не думай, — Даня нахмурился. — Поздно. — Дима, — почти предупреждение. Но обренувшись, ор по одному выражению лица друга понял: уже подумал. — Пойдём домой, — попросил Даня. — Серьёзно? — Да. — То есть тебе всё-таки не плевать на местные страшилки, — Дима приподнял брови, улыбнулся почти удивлённо. — Мне плевать на страшилки. Я просто не хочу торчать всю ночь у кладбища, пока ты изображаешь из себя ведущего хоррор-шоу. — Так я и не изображаю, — в голосе была одна ирония. — Я просто хочу проверить качество легенды. — Ты сам только что сказал, что это спектакль. — Именно поэтому можно расслабиться. — У тебя удивительно кривая логика, — тяжёлый вздох. — Главное, что работает. Дима не стал тянуть. Коротко вдохнул и свистнул. Свист прошёл по холму. На секунду показался слишком громким для этого места. Скользнул между воротами, ушёл вверх и растворился, как растворяется любой звук, если ему не за что зацепиться. Они оба замолчали. Ничего не случилось. Дима медленно развёл руками и повернулся к Дане с видом человека, только что наглядно доказавшего свою правоту. — Видишь? — Поздравляю, — сухо сказал Даня. — Ты официально победил в номинации «самый конченый человек на этом холме». — Спасибо. Но для чистоты эксперимента нужен второй участник. — Нет, — Крышковец ответил без колебаний. — Да ладно тебе. — Нет, — повторил Даня уже твёрже. — Почему? — Дима смотрел на него с таким ленивым выражением лица, что его хотелось придушить. — Потому что я не собираюсь свистеть на кладбище только потому, что тебе захотелось почувствовать себя бессмертным. — Это звучит почти как признание, — старший заиграл бровями. — Какое ещё признание? — в голосе слышалось сильное раздражение. — Что тебе стрёмно. — Мне стрёмно не от кладбища, —Даня невесело усмехнулся. — Мне стрёмно, что у меня тупой друг. — Значит, всё-таки стрёмно, — он говорил легко, без нажима, и в этом была вся проблема. Дима никогда не давил в лоб. Поддевал так, что любой отказ начинал звучать чересчур серьёзно. Поэтому всё происходящее сейчас и было таким раздражающим. Даня шумно выдохнул, шагнул ближе к воротам и на секунду задержал взгляд на тёмной глубине кладбища. Воздух здесь был холоднее, чем внизу, у домов. Всё вокруг настаивало на том, что не стоит это делать. Но Даня всё-таки свистнул. Свист получился тише и короче, чем у Димы. Сам жест казался ему таким нелепым, что звук вышел почти сердитым. Он ушёл в темноту и сразу растворился. — Всё? — спросил Даня. — Ты доволен? — Очень, — Дима просиял. — Отлично. Тогда можно считать, что твой великий психологический эксперимент завершён? — Безоговорочно, — Дима поправил несуществующие очки. — Я знал, что ты не подведёшь. — Я не подвёл только собственную глупость. — Иногда это одно и то же. — Заткнись. Дима рассмеялся, и смех тут же вернул миру привычные очертания. Кладбище снова стало просто местом захоронения. Холм — неровным рельефом. Легенда — старой страшилкой, придуманной когда-то ради красивого суеверия. Они пошли вниз, и с каждым шагом становилось легче. Напряжение уходило вместе с высотой. Разговор потёк свободно, ничего особенного не произошло. Сначала Дима ещё немного похвастался своей победой над Даниной «излишней серьёзностью», потом Даня припомнил, как тот однажды испугался собственной тени на заброшенной ферме, и оба рассмеялись уже почти по-настоящему. Тихолесье принимало их обратно своей поздней, домашней тишиной. Внизу светилось всё меньше окон, за заборами шевелились сады, где-то гавкнула собака и сразу замолчала. Город уже почти уснул. И Даня уже убедил себя, что если сейчас что-то и послышится, то они с лёгкостью спишут это на ветер, воображение или усталость. На что угодно, лишь бы не возвращаться к легенде всерьёз. Но наверху, за старыми воротами, среди тёмных плит, заросших дорожек и чёрной полосы леса прозвучал свист.