Свист.

На следующее утро всё выглядело слишком обычным для того, чтобы всерьёз вспоминать о кладбищенском холме. Солнце поднялось рано и быстро разогрело старые крыши Тихолесья, тень от яблони во дворе легла коротко и лениво, а кухня наполнилась привычными вещами: звоном чашек, запахом чая, голосом Диминой мамы из соседней комнаты. Ещё вечером кладбище казалось местом, которое может прилипнуть к человеку надолго, а утром от него осталась только неловкость, какая бывает после не самой умной выходки, о которой хочется вспоминать с усмешкой, но ещё немного стыдно. Даня проснулся поздно. Полежал несколько секунд, щурясь на полосу света на стене, и сначала даже не понял, почему внутри осталось ощущение чего-то незавершённого. Потом вспомнил статую, надпись на камне, довольное лицо друга и собственное раздражение, с которым он всё-таки повёлся на это дурацкое «слабо». От этого воспоминания стало неловко. Как будто он сам себе доказал что-то очень глупое. За завтраком Дима, конечно, не упустил случая его поддеть. Он сидел напротив, держал кружку обеими руками и выглядел довольным для человека, который вечером вёл друга на экскурсию по кладбищу. — Ну что, — начал он совершенно невинно, — как спалось после контакта с потусторонним? — Лучше, чем тебе после контакта с собственной тупостью, — отозвался Даня, не поднимая глаз от бутерброда. — То есть отлично. — То есть заткнись. — Нет, подожди, мне правда интересно. Тебе снились мёртвые? Каменная женщина? Я? Хотя ладно, последнее, наверное, страшнее всего. На Диму было трудно злиться долго. Даже когда хотелось, тот умудрялся через пару фраз снова сделать всё привычным, чтобы удерживать раздражение всерьёз. В утреннем свете, среди абрикосов, крошек на столе и жужжания мухи у окна весь вчерашний поход на кладбище и правда начал казаться тем, чем и должен был быть с самого начала: летней дурью, красивой страшилкой и не более того. День раскрылся перед ними медленно и спокойно. Они шатались по городу без всякой цели, как и положено людям, у которых впереди целое лето и нет причин тратить его на что-то полезное. Даня вживался в ритм Тихолесья. В его неровные улицы. В продавщиц, смотревших так, будто уже знали о нём всё. В стариков на лавочках, неизменно замечавших каждого, кто проходит мимо. В запах нагретого дерева, в пыль, в тихую жизнь дворов. Всё это рядом с Димой воспринималось легко. Тот без конца болтал. То о знакомых и местных слухах, то о новой книге, в которой, по его словам, «сюжет гениальный, а финал будто автору отключили совесть», то о соседском коте, держащем в страхе пол-улицы. И ещё о том, что в Тихолесье летом дни вообще идут не по календарю, а по принципу «пока не стемнело, ещё не вечер». После обеда жара стала вязкой. Воздух над дворами стоял неподвижно, листья на деревьях едва шевелились, собаки попрятались в тень, а сам город притих даже в тех звуках, которые обычно упрямо остаются с ним до вечера. Дима куда-то ненадолго ушёл, кажется, забрать что-то у соседа, но Даня не особенно вслушивался. Он остался один в комнате с открытым окном, сел на край кровати, достал телефон, лениво пролистал сообщения, потом сунул в уши наушники и почти сразу вытащил один обратно. Даже музыка в такую жару казалась слишком активной и не к месту. В доме стояла тишина. Где-то скрипнул пол. Из кухни донёсся далёкий звон чашки. За окном кто-то проехал на велосипеде, потом стихло и это. Даня уже собирался снова уткнуться в телефон, когда вдруг услышал короткий, тонкий звук. Сначала даже не поднял головы. Просто отметил его где-то на краю сознания, как отмечают щелчок дерева от жары, скрип пола или случайный свист ветра в щели окна. Но через пару секунд звук повторился. Как будто что-то едва заметно скользнуло по воздуху совсем рядом. Даня нахмурился и оглянулся. Комната была пустой. Штора у открытого окна шевельнулась, впуская внутрь тёплый воздух с запахом пыли и яблоневых листьев. Он встал, подошёл к подоконнику, выглянул во двор. Там ничего не происходило. Старый забор, трава у крыльца, поленница у сарая, кот, распластавшийся в тени, и ни одного человека, который мог бы стоять рядом и без причины свистеть. — Очень смешно, — пробормотал Даня скорее по привычке, чем всерьёз думая, что Дима и правда мог прятаться за бочкой с водой ради сомнительного удовольствия ещё раз поддеть его из-за вчерашнего похода на кладбище. Он постоял у окна ещё несколько секунд, потом пожал плечами и вернулся на кровать. В старом доме всегда найдётся звук, который можно принять за что угодно, если начать вслушиваться слишком внимательно. Ветер, птица, какая-нибудь дрянь в трубе. Через пару минут Даня и вовсе почти забыл об этом. Но внутри всё равно осталось лёгкое раздражение. Не от звука, а от того, как быстро память подбросила ненужную ассоциацию. Конечно же, сразу вспомнилась легенда про свист. Вечером они снова пошли гулять. К сумеркам Тихолесье заново собиралось из тишины, теней и жёлтых окон. Воздух стал прохладнее, от реки потянуло сыростью, а над крышами медленно гасло небо, сначала золотое, потом сероватое, потом густо-синее, глубокое для маленького города. Они сидели на лавке у старой площадки, перебрасывались какой-то ерундой, смотрели, как мимо проходят знакомые Димы, и Даня почти машинально рассказал ему про дневной звук. — Серьёзно? — тот сразу оживился. — И ты, конечно, решил, что это пришли за тобой. — Я решил, что у вас окна продувает, — фыркнул Даня, — или что ты окончательно решил добить меня своими розыгрышами. — Обидно. Я бы придумал что-то поинтереснее. — Это и пугает. — Ну и? Какой был звук? — Дима усмехнулся и закинул руки за голову. — Да обычный. Короткий. Просто немного странный. — То есть свист. — Не начинай. — Я уточняю. Вдруг легенда работает быстрее, чем мы думали. — Дима, — в голосе Дани прозвучала тихая угроза. — Всё-всё, молчу. Он действительно замолчал, но ухмылка с лица не исчезла. Для него это всё ещё было продолжением вчерашней игры, растянувшейся на следующий день. Даня это понимал, поэтому не стал развивать тему. И потому, когда ночью, уже лёжа в постели, он снова на секунду услышал что-то похожее — еле различимое, сливающееся с ветром за окном, — он не придал этому значения. В старом доме любой звук после полуночи кажется более подозрительным, чем днём. Вот и всё. Следующие два дня прошли без событий. Насколько это вообще возможно в Тихолесье, где скука живёт в своём особом ритме. Они поздно вставали, бесцельно бродили по городу, спускались к реке, сидели у Димы в комнате, снова уходили гулять по улицам, пустеющим слишком быстро. Даня переставал ощущать себя гостем и проваливался в ту особую расслабленность, как бывает только в местах детства, когда тело помнит всё лучше головы. Он вспоминал первый дневной звук уже без укола под рёбрами. Чем дальше уходил вечер на кладбище, тем меньше в нём оставалось настоящего веса. И всё же свист вернулся. На этот раз Даня услышал его на улице. Они с Димой шли домой в сумерках, свернув с центральной улицы в тихий переулок, где старые заборы стояли почти вплотную к дороге, а яблони свешивали ветви прямо над головой. Здесь всегда было немного темнее, чем в остальном городе. Фонарь на углу не работал уже вечность, а следующий горел слишком далеко, чтобы от него был толк. Они спорили о каком-то фильме, который Дима назвал «умным, но душным», а Даня «душным и поэтому очень умным», когда тонкий звук скользнул где-то справа, у самого забора. Даня резко обернулся. — Что? — сразу спросил Дима. — Ничего. Он прислушался. Переулок был пуст. Листья шевелились от ветра и больше ничего. — Даня, — протянул Дима с подозрительным удовольствием, — только не говори, что ты опять что-то услышал. — Показалось, — Крышковец поморщился. — Неужели это опять свист? — Дима многозначительно поднял брови. — Я тебя сейчас ударю. — Значит он, — к бровям добавилась улыбка. Даня хмыкнул, но ещё секунду смотрел в темноту за забором. Звук был коротким, незаметным. Это раздражало сильнее всего. Чем легче было придумать объяснение, тем страннее становилось то, что он обратил на это внимание. — Ты сам себя накручиваешь, — спокойнее сказал Дима, когда они пошли дальше. — Это после кладбища. Там атмосфера, история, статуя и гениальный я — всё сложилось воедино. — Ты сегодня особенно скромен. — Это тоже часть меня. Даня улыбнулся краем рта, и разговор снова пошёл дальше. Но до самого дома он ещё пару раз ловил себя на том, что вслушивается в вечернюю тишину. На четвёртый день после похода на кладбище всё изменилось так незначительно, что ни Даня, ни Дима потом, не смогли бы сказать, с какого момента это перестало быть шуткой. Утро выдалось прохладнее, чем раньше. Над лесом висели серые облака, и город выглядел особенно тихим, готовился к дождю, но тот всё никак не начинался. Они сидели на лавке у реки. Вода текла медленно и темно, камыши у берега покачивались, а над самой поверхностью мельтешили насекомые. Дима что-то рассказывал, но запнулся на полуслове. Это случилось внезапно, и Даня сразу поднял глаза. Дима сидел неподвижно, чуть нахмурившись, и смотрел не на него, а куда-то в сторону кустов у тропинки. — Ты чего? — спросил Даня. Дима не сразу ответил. — Подожди, — тихо попросил он. — Ты сейчас… ничего не слышал? У Дани внутри неприятно щёлкнуло. — Что именно? Дима моргнул, сам не был уверен, стоит ли это озвучивать. — Звук... — сказал он наконец. — Прямо там. — Он кивнул в сторону тропинки. Несколько секунд Даня молчал. Потом медленно выпрямился. — Какой? — Свист… — Дима нахмурился сильнее. Они посмотрели друг на друга, и в этих взглядах впервые появилось что-то новое. Не страх, но уже и не их обычная игра. Просто ясное узнавание не легенды — совпадения. — Я слышал его, — всё-таки согласился Даня. — Ну да. Ты же у нас с недавних пор главный специалист по свисту, — Дима усмехнулся, но уже не так уверенно, как раньше. — Нет, правда. И серьёзность в его голосе заставила Диму не отшутиться сразу. Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Даню. — Тот же, который дома был? И в переулке? — Да. — Может, у нас просто город со свистом в комплекте, — попытался пошутить Соколов, но получилось уже не так беззаботно. — Может. Они замолчали. Над городом сгущался влажный серый вечер, и лес на окраине казался темнее обычного. — Это очень тупо, — сказал Дима через несколько секунд, словно оправдываясь перед самим собой. — Если мы сейчас реально будем сидеть и обсуждать один свист, я сам себя перестану уважать. — Я тоже, — отозвался Даня. — Значит, договорились, что это ничего не значит. — Договорились. — И что ты просто слишком впечатлительный после моего блестящего спектакля. — А ты просто начал слышать то же самое, потому что я тебе рассказал. Дима тут же кивнул, и в этом жесте было заметное облегчение. — Вот. Нормальная версия. Психология, внушение, всё как у людей. — Видишь? Мы не идиоты. — Не совсем. Они оба усмехнулись, и напряжение действительно ослабло. Но не исчезло. Осталось между ними чем-то тонким, почти прозрачным, как трещина на стекле не заметная, пока не поймаешь её под нужным углом. Домой они шли уже молча. Не потому, что не о чем было говорить. Просто сам вечер будто стал тише. Тихолесье в такую погоду всегда выглядело немного настороженным. Старые улицы темнели раньше, чем хотелось, фонари загорались тускло, а лес вокруг города казался ближе. Даня шёл рядом с Димой и несколько раз ловил себя на мысли, что его волнует не сам звук, а его ожидание. Это было смешно. Настолько, что хотелось снова всё свести к шутке и смахнуть с себя это липкое, неприятное ощущение. И всё же, когда они уже подходили к дому Соколовых, Дима вдруг сказал, не глядя на него: — Слушай. — М? — Даня дёргнул головой. — Если завтра я ещё раз это услышу, — он чуть усмехнулся, — то мы официально признаём, что сами себе сломали психику. — А если я услышу раньше? — Даня покосился на него. — Тогда тем более. — Отличный план. — Я стараюсь. Ночью Даня долго не мог уснуть. Он не боялся, но в тишине старого дома всё слышалось слишком отчётливо. Шорох ветвей за окном. Поскрипывание дерева. Далёкий лай собаки. Шаги где-то в соседней комнате. И среди всех обычных звуков сознание почему-то упорно искало один-единственный, короткий и тонкий, неотличимый от ветра. Когда он всё-таки начал проваливаться в сон, ему на секунду показалось, будто где-то совсем далеко скользнул слабый свист. На этот раз Даня не открыл глаз. Сильнее сжал челюсть и упрямо сказал себе, что утром всё снова станет обычным. Как всегда становится. В Тихолесье умеют молчать о странном так хорошо, что оно почти начинает казаться выдумкой. Но теперь эта выдумка уже звучала не только у него в голове.