Свист.

Самое мерзкое в ссоре Дани и Димы было не то, что они наговорили друг другу лишнего. Такое между людьми случается. Хуже оказалось то, как быстро после этого всё стало неудобным. Каждое движение теперь требовало отдельного усилия. И обычное «ты будешь чай?» звучит так, будто за ним стоит ещё несколько неозвученных смыслов. Дима начал чаще исчезать из дома. Не чтобы уязвить Даню. Просто как человек, вспомнивший, что у него, кроме кухни, улицы и лета, есть ещё другие люди. Своя жизнь. Он уходил к вечеру, бывало днём, возвращался поздно и говорил мало. Если Крышковец и спрашивал, куда тот собрался, Дима отвечал коротко и ровно. Даню это раздражало. Раньше они всё равно держались вместе, даже когда молчали. Сейчас тишина между ними стала чужой. И от неё всё в доме расползалось в разные стороны. Утро в Тихолесье наступало как ни в чём не бывало. За окном светлело, на улице кто-то перекрикивался через забор, вдалеке стукнула дверца машины, совсем рядом зашуршали метлой по мокрому двору. После ночного дождя город всегда пах по-особенному. Землёй, мокрыми досками, листьями, которые ещё не успели просохнуть. Обычно Даня любил этот запах. Сейчас он чувствовал его слишком отчётливо. Он сидел на кухне, пил чай и делал вид, что ему всё равно, когда Дима натягивал куртку у двери. — Я к ребятам, — бросил Дима, не глядя в его сторону. — Может, поздно буду. — Угу. Больше они ничего не сказали. Дверь закрылась, и дом сразу стал тише. Это не имело никакого смысла, потому что в доме, кроме них, всё равно оставались люди, слышались шаги, стук посуды, обычная утренняя жизнь. Но Даня всё равно почувствовал, пространство вокруг него мгновенно опустело. Парень попытался отвлечься. Посидел в комнате с телефоном. Включил музыку. Через пару минут снял один наушник, потому что от звука в голове стало только теснее. Полежал на кровати. Полистал переписку, где с Димой ещё неделю назад было столько всякой ерунды, что сейчас на это даже смотреть было неприятно. Встал. Прошёлся по комнате. Снова сел. К полудню уже ненавидел и стены, и тишину, и себя за то, что вообще позволяет этому влиять. Свист пришёл сразу после этой мысли. Еле слышный. Он прошёл где-то рядом с окном. Даня не дёрнулся, замер. Страх не подскочил резко. Он медленно разлился по телу. Звук не повторился. Это бесило сильнее всего. Он появлялся, оставлял после себя неприятный осадок и исчезал, не давая нормально разозлиться. Даня несколько секунд простоял посреди комнаты, потом резко схватил куртку и вышел. На улице было светло, тепло, и всё внутри выглядело ещё более абсурдным. У калитки соседка с кем-то разговаривала о помидорах. На дороге мальчишка катил велосипед одной рукой. Откуда-то тянуло хлебом — то ли из магазина, то ли кто-то просто вынес буханку на стол остывать. В таком мире никакое проклятие не должно было существовать. Даня пошёл без цели. Вниз по улице, к площади, свернул мимо школы и сам не заметил, как ноги вынесли его к дороге на окраину. Остановился, когда увидел знакомый низкий забор и тёмный дом за ним. Мысль о Мирославе не возникла у него заранее. Это было что-то из разряда тех движений, которые тело делает чуть раньше головы. Потом уже можно придумать себе объяснение. Сказать, что пошёл за советом или хоть каким-то ощущением контроля. Но правда была проще и неприятнее. Дома у Мирослава внутри становилось тише. Он постучал и сразу почувствовал себя глупо. На секунду захотелось развернуться и уйти, пока дверь ещё закрыта. Но шаги внутри раздались сразу, и через несколько секунд Мирослав появился на пороге. Плахотя был в тёмной кофте с длинными рукавами, волосы выглядели влажными, он точно недавно умывался, а на шее поверх ткани всё так же поблёскивали цепочки. Лицо у него было усталым и чуть отрешённым. Он посмотрел на Даню без удивления. — Второго нет? — Мирослав покривился. — Нет, — Даня качнул головой. Мирослав ещё секунду смотрел на него, потом спросил уже иначе: — Тогда чего пришёл? Вопрос был прямой, и от этого Даня чуть замялся. Он не хотел звучать жалко, признаваться, что просто не может сидеть один в доме и вслушиваться в каждый шорох. — Не знаю. Дома совсем не сидится. Мирослав опустил взгляд на его лицо, как будто проверяя, не пытается ли Даня упростить что-то более важное. И отступил в сторону. — Заходи. Внутри было всё то же. Запах воска, старых книг и чего-то сухого, травяного. Чайник на плите. Свеча на подоконнике, горящая просто так, хотя сейчас она была не нужна. На столе лежал раскрытый блокнот, рядом с ним — тяжёлая книга, исписанная на полях мелкими пометками. Даня понял, что уже перестал воспринимать этот дом как чужую декорацию. В первый раз всё здесь казалось ему странным. Теперь — нет. Всё это было не «для образа», а частью Мирослава. И от этого выглядело куда спокойнее. — Садись, — сказал тот, кивнув на стул. Даня сел, а Мирослав подошёл к плите, выключил чайник и только после этого спросил, не оборачиваясь: — Было что-то? — Один раз, — Даня отвёл взгляд. — Сегодня? — Да. — Ближе? — Не знаю, — Даня чуть пожал плечами. — Оно теперь всегда где-то рядом. Даже когда не звучит. Мирослав снял чайник и поставил на стол две кружки. Его движения были спокойными, словно разговор шёл не о проклятии, а о чём-то бытовом. — Так и будет. Первое время. — Спасибо. Очень вдохновляет. — Ты пришёл не за вдохновением, — это прозвучало без грубости. Мирослав покосился на младшего. Пока заваривался чай, Даня смотрел, как он двигается по комнате. Не суетясь, потому что в его доме любое действие давно нашло своё место. Он ничего не объяснял лишний раз и не пытался быть удобным. Рядом с этим отсутствие лишних слов не раздражало. Потому что Мирослав молчал не демонстративно. Просто не говорил того, чего не считал нужным. — Ты всегда так живёшь? — спросил Даня, обводя взглядом комнату. Мирослав поставил перед ним кружку, сел напротив и только потом уточнил: — Как именно? — Ну... вот так. Он неловко махнул рукой, имея в виду всё сразу. Книги, свечи, связки сухих трав, стёртый знак на полу и темноту в углу комнаты, которая даже днём казалась глубже, чем должна. Мирослав опустил взгляд в свою кружку. — Ты имеешь в виду один? — Не только. — Тогда да, — Мирослав поджал губы. — Примерно так. На секунду между ними повисло молчание. Даня поймал себя на том, что обычно в такие паузы хочется срочно вставить шутку или хотя бы реплику, чтобы не провалиться в тишину. Здесь этого желания не было. — И тебе не… — он запнулся, подбирая слово. — Не тяжело? Мирослав посмотрел на него поверх кружки. Его взгляд был внимательным, но не колючим, как в первый день. — Жить одному или жить так? — И то, и другое. На этот раз Мирослав ответил не сразу. Поставил кружку на стол, провёл пальцем по кромке, будто собирая мысль во что-то точное, и только потом сказал: — Иногда тяжело. Но когда долго живёшь рядом с вещами, которые другим кажутся странными, устаёшь не от них, а от людей. — Очень милая формулировка, — Даня невольно усмехнулся. — Зато честная. — И что, люди тебя реально так бесят? — Не все. Только те, кто сначала приходят за помощью, а потом делают вид, что тебя не существует, если встречают на улице. Даня кивнул, потому что неожиданно понял, о чём тот говорит. В Тихолесье это было в духе местных. Бояться человека, шептаться, а ночью всё равно идти к нему. Чай был горячим. Даня обхватил кружку ладонями и почувствовал, как постепенно отпускает внутреннее напряжение и становится менее острым. Он не забывал ни про свист, ни про Диму, ни про то, что между ними всё ещё висит тяжёлая недоговорённость. Но здесь, за этим столом, всё это не рвало его изнутри сразу во все стороны. — Ты можешь не отвечать, — Даня поднял взгляд спустя время, — но почему ты вообще этим занялся? Мирослав поднял голову. Несколько секунд просто смотрел на парня, проверял, не из любопытства ли это сказано. Потом отвёл взгляд к окну. — Потому что однажды стало поздно делать вид, что ничего такого нет. Ответ был короткий. Почти грубый по своей простоте. Но сказан был не, чтобы оттолкнуть. Так говорят о вещах, к которым нельзя прикасаться без последствий. Даня кивнул и не стал лезть дальше. Он уже понял, что с Мирославом лучше не нажимать там, где человек ещё сам не решил, хочет ли говорить. Они просидели долго. С чаем, который постепенно остывал, с книгой, которую Мирослав потом всё-таки открыл, с редкими фразами, не требующими немедленного продолжения. Даня поймал себя на том, что рассказывает о том, о чём обычно молчит. Не самое важное и сокровенное. Мелочи, из которых складывается правда. Про переезд в другой город, как поначалу там всё казалось шумным и чужим, как люди смотрят сквозь тебя, и как сначала от этого хочется исчезнуть, а потом привыкаешь. Про возвращение в Тихолесье, которое оказалось не таким тёплым, как он ожидал. Как будто место тебя помнит, но не обязано принимать обратно. Мирослав не перебивал. Спрашивал что-то короткое. — Ты жалеешь, что приехал? Даня задумался дольше, чем думал бы ещё неделю назад. — Нет, — он усмехнулся сам себе. — Но иногда хочется уехать обратно прямо сейчас. — Это нормально. — С чего ты решил? — Потому что люди обычно хотят уйти от всего, что начинает их цеплять слишком сильно, — Мирослав пожал плечами. Когда Даня поднялся, на улице уже начинало темнеть. Он сам не заметил, сколько просидел здесь. Мирослав проводил его до двери, но на пороге Крышковец задержался. — Я могу ещё прийти? Вопрос прозвучал глупее, чем он хотел. Слишком неловко. Мирослав посмотрел на него без насмешки. — Ты бы не спросил, если бы не собирался. — Это не ответ. —Тогда да, — Мирослав снисходительно кивнул. — Можешь. Даня вышел на улицу и понял, что внутри стало тише.

***

Потом он пришёл снова. Не на следующий день, но и не через неделю. В какой-то момент поймал себя на том, что идёт той же дорогой к окраине. Дима в этот день где-то пропадал. Дом был полон обычных звуков, которые не помогали. И Даня не стал делать вид, что выбирает между несколькими вариантами. На этот раз Мирослав, открыв дверь, только посмотрел на него и спросил: — Свист? — Нет. — Тогда что? — Просто пришёл, — Даня отвёл взгляд. Мирослав молчал несколько секунд, потом впустил его. — Заходи. После этого всё стало проще. Не между ними как чем-то уже близким, а в самой структуре этих встреч исчезла ненужная настороженность. Мирослав читал, а Даня сидел рядом и листал какую-нибудь книгу с пустой тёмной обложкой, не понимая половины написанного, но всё равно находя в этом странное успокоение. Они пили чай и говорили, разговор цеплялся за что-то глупое и тянулся дольше, чем оба рассчитывали. Однажды Даня нашёл на столе лист с нарисованным знаком, похожим на переплетённые линии. — Это что? — Оберег, — Мирослав поднял голову от книги. — Работает? Тот чуть склонил голову, будто обдумывая, насколько честно стоит отвечать. — Иногда. — Звучит ненадёжно, — Даня усмехнулся. — Так и есть. — Тогда зачем он нужен? Мирослав взял лист, посмотрел на рисунок. — Потому что люди всё равно хотят держаться хоть за что-то. Даня молча смотрел, как он кладёт бумагу обратно на стол. В этой фразе было больше, чем просто про знак. И Мирослав понял, что Даня это услышал, потому что потом уже мягче добавил: — Не всё должно работать идеально, чтобы помогать. Даня долго не мог забыть эти слова. В них было то, чего ему самому сейчас не хватало — разрешение цепляться за что-то несовершенное. Он начал замечать в Мирославе вещи, которых раньше не видел. То, как он забывает про чай и потом пьёт его уже холодным, даже не морщась, машинально трогает цепочку на шее, когда задумывается, замирает посреди движения, если за окном послышится лишний шум, сухо отвечает на вопросы, но если продолжить разговор, уже не уходит от него так резко, как раньше. И, что было совсем неожиданно, Даня начал замечать, что рядом с ним говорит больше, чем собирался. C Мирославом слова выходили не легче, а честнее. Без нужды немедленно превращать всё в шутку, как рядом с Димой. Без страха, что серьёзное сразу станет неловким. Уже собираясь уходить, Даня сказал. — Ты, наверное, считаешь меня навязчивым. — Почему? — Мирослав, стоявший у окна, перевёл на него взгляд. — Потому что я тут в последнее время почти поселился. — Если бы ты мешал, я бы сказал. — А если не сказал бы? — Сказал бы, — это прозвучало так спокойно, что Даня невольно усмехнулся. — Очень доброжелательно. — Я стараюсь. И в таких коротких обменах становилось понятно, что за всей его жёсткостью не холод, а отсутствие привычки смягчать углы ради чужого комфорта. С этим тоже было легче, чем с показной теплотой. Когда Даня возвращался домой, Тихолесье уже засыпало. На улицах оставалось мало света. За заборами темнели сады. Лес на окраине сливался в одну чёрную массу, но больше не давил так, как в первые дни. Свист никуда не делся. Дима по-прежнему отдалялся. И сама жизнь в доме всё ещё держалась на хрупкой, неудобной тишине. Но рядом с Мирославом у Дани впервые за долгое время появлялось ощущение, что он не обязан всё время бороться с этим в одиночку.  

***

К вечеру город стал тихим, как человек, который к концу дня устал от разговоров и теперь хочет, чтобы всё вокруг отодвинулось. После дождя воздух пах влажной землёй, листьями и мокрым деревом. У магазинов ещё задерживались люди, возле автобусной остановки курили двое парней, в одном из дворов женщина развешивала бельё, хотя начинало темнеть. Но все эти звуки и движения тонули в общей сырости вечера, и чем ближе Даня подходил к окраине, тем сильнее город собирался в себя. Он уже не придумывал себе причин, почему идёт к Мирославу. В самом начале Даня пытался объяснить себе эти походы тревогой, проклятием, попыткой услышать что-то полезное, хоть какой-то совет, который не сводился бы к сухому «не оборачиваться». Потом появился чай, молчание, в котором не нужно было срочно быть удобным, и сам Мирослав — не такой, каким его описывали в городе, а другой. Более живой, чем говорили. Свист сегодня был один раз днём. Тонкий, короткий, ленивый, он скользнул где-то в доме, пока Даня стоял у окна и без особого интереса смотрел на пустую улицу. Он почувствовал, как внутри всё тяжело опускается, тело узнало этот звук раньше сознания. А потом пришла мерзкая пауза, в которой не было ничего, кроме ожидания следующего раза. Когда Мирослав открыл дверь, за его спиной горел свет. Тёплая лампа в комнате и отсвет свечи у окна, от которого стекло казалось глубже. Он внимательно посмотрел на Даню. — Опять? — спросил он, но ответ уже знал. — Днём, — Даня кивнул. — Часто? — Нет. Один раз. Мирослав постоял ещё секунду, будто решая, этого ответа ему достаточно или нет. — Заходи. Даня вошёл, снял куртку и машинально оглядел комнату. За последние дни он успел привыкнуть к этому дому, но всё равно ловил себя на том, что замечает новые мелочи. Сегодня на подоконнике лежали раскрытые ножницы и тонкая красная нить. Рядом с книгами стояла чашка, о которой Мирослав давно забыл. На спинке стула висела тёмная кофта, а под столом лежал мел, расколовшийся на две неровные части. Всё это выглядело, как настоящая жизнь человека. — Садись, — Мирослав указал на стул. Он сам прошёл к чайнику, не спрашивая, будет ли Даня чай. Этот ритуал перестал быть формальностью. Даня сел за стол, обхватил ладонями пустую кружку и на секунду закрыл глаза. Он устал. И это ощущение обострялось рядом с Мирославом, потому что здесь его не приходилось прятать. Некоторое время они молчали. Каждый находился в своём куске тишины, и это не требовало срочного заполнения словами. Мирослав сел напротив, поставил перед Даней чай. — Ты опять не спал? — это прозвучало не как догадка, а как наблюдение. — У меня настолько плохой вид? — У тебя такой вид, словно ты весь день слышал то, чего нет, и сам себе за это надоел. — Очень точная формулировка, — Даня поднял на него взгляд. — Я стараюсь. Он не улыбнулся, но уголок рта дёрнулся. Даня поймал этот жест и задержался на нём дольше, чем нужно. Мирослав редко менялся лицом целиком. Только мелкими сдвигами — во взгляде, в губах, в голосе. Но от этого они казались важнее. Даня взял кружку, сделал глоток. Чай был крепкий и почти обжигающий. Несколько секунд он просто грел ладони и смотрел в стол. — Ты давно живёшь один? Мирослав наклонил голову, провёл пальцем по кромке своей кружки, вопрос задел не то, о чём хотелось говорить без подготовки. — Давно. — После аварии? — Да, — ответ последовал после паузы. Он мог остановиться на этом. Как делал раньше, если Даня заходил близко к тому, что болело. Но сегодня что-то сдвинулось. Мирослав не ушёл от темы. Он посмотрел в окно, за которым дождя уже не было, только редкие капли срывались с веток и били по подоконнику. — После больницы возвращаться было некуда, в нормальном смысле, — начал он. — Дом был, конечно. Стены, вещи, документы, вся эта ерунда. Но если ты спрашиваешь, было ли у меня ощущение, что я вернулся в жизнь, то нет. Его не было. Даня поставил кружку осторожнее, чем нужно. Он понимал, что Мирослав говорит не потому, что ему захотелось выговориться. Просто сегодня тот либо устал держать всё внутри, либо сам не понял, что уже начал. — Это из-за Андрея? — тихо спросил Даня. Имя повисло между ними сразу как что-то отдельное. Мирослав не отвёл взгляда. Только посмотрел на Даню внимательнее, проверяя, можно ли сейчас идти дальше или лучше оборвать разговор именно тут. — Да, из-за него тоже. Тоже. Это слово зацепилось за сознание сразу. Значит, было что-то ещё. Не только смерть, не только авария. Была пустота после них. И, возможно, чувство, что прежняя жизнь уже не вернётся ни в каком виде. Мирослав откинулся на спинку стула, пытался устроиться удобнее, но Даня видел, что это не помогает. В такие минуты у него менялось всё лицо. Исчезала привычная сухая собранность, и под ней проступала усталость. — Андрей был... — пауза затянулась, но Даня знал, что Мирослав продолжит. — Я не очень люблю, когда про людей говорят какими-то большими красивыми словами. Типа “он был светом” и всё такое. Обычно после этого человека уже не видно, остаётся только правильная формулировка. А Андрей был живой, иногда даже слишком. Он усмехнулся, и на этот раз в лице мелькнуло что-то тёплое. — Он не умел делать вид, что ему всё равно. Если смеялся — то громко. Если злился — это сразу было видно. Если приходил ко мне с какой-нибудь своей идеей, спорить было бесполезно. Он всё равно бы продавил, но так, что в итоге виноватым ещё и я остался бы. Даня слушал молча. Мирослав никогда не говорил о людях долго. И сейчас в каждом слове чувствовалось, что он не привык делиться этим, но раз начал, то старается хотя бы не врать себе красивыми формулировками. — С ним рядом я, наверное, единственный раз в жизни не чувствовал, что во мне что-то лишнее, — сказал Мирослав вдруг спокойнее. — Или что мне нужно как-то сглаживать углы, чтобы меня можно было терпеть. Он не пытался меня исправить. Не смотрел так, будто знает, каким я мог бы быть “если бы захотел”. Просто принимал как есть. И это... — Он ненадолго закрыл глаза. — Это очень быстро становится зависимостью, когда человек перестаёт быть тюрьмой. Даня почувствовал, как в груди что-то неприятно стянулось. Мирослав поднял кружку, но не отпил. Только держал в ладонях, потому что тепло сейчас было важнее самого чая. — Он приходил сюда без предупреждения, — продолжил он тише. — Стучал, а потом стоял на пороге с этим своим лицом. Словно я ещё должен быть ему благодарен, что он вообще решил зайти. Мог принести кофе, если проходил мимо магазина. Сигареты, хотя знал, что я уже бросил. Книгу, которую сам не дочитал, но был уверен, что мне зайдёт. Или вообще ничего не приносил. Просто приходил и садился рядом. И как-то так получалось, что после этого день уже не был совсем дерьмовым. Он замолчал, и в этой короткой паузе в комнате стало слышно, как тихо тикают часы у дальней стены. — Самое мерзкое, что я до сих пор иногда хочу ему что-то рассказать. Не важное. Просто увижу какую-нибудь фигню на улице и сразу думаю: “Андрей бы сейчас ржал”. Или услышал фразу, которая ему бы понравилась. Или... — Он едва заметно выдохнул. — Да вообще что угодно. А потом в какой-то момент вспоминаю. Он не договорил. И Даня понял, что тоска по Андрею у Мирослава давно уже не существует как острый удар. Она стала частью повседневности. Как шрам, на который не смотришь каждую минуту, но он всё равно с тобой. — Ты сильно его любил, да? Мирослав поднял на него глаза. Во взгляде у него не было ни стыда, ни раздражения, ни попытки спрятаться за сухостью. — А это куда-то девается? И в этих словах было столько правды, что Даня не нашёл, что ответить. За окном снова качнулись ветви, и в комнате на секунду дрогнула тень от занавески. Крышковец смотрел на Мирослава и впервые так остро видел в нём не только человека, который знает про проклятия больше, чем положено, а кого-то, кто давно живёт с внутренней пустотой и научился делать это молча. — В ту ночь он сам мне позвонил. Голос у него изменился. Он стал тише, каждое слово приходилось доставать не из памяти, а из какой-то части тела, где всё это застряло намертво. Я до сих пор помню этот звонок лучше, чем половину того, что было после аварии. Он говорил очень спокойно. И это было хуже всего. Когда человеку по-настоящему страшно, он начинает звучать нормально. Сам уже понял, что паника ничего не даст, и просто идёт дальше. Мирослав замолчал. Даня видел, как напряглась его челюсть, а пальцы на кружке сжались сильнее. — Он сказал, что идёт на кладбище. Что ему кажется, что там кто-то есть. Что он слышит что-то странное. Тогда я ещё не понимал всего. Не знал, с чем имею дело. Но понимал, что это не бред и не розыгрыш. И что если я не доеду вовремя, то потом ничего не исправлю. Самое тупое, наверное, что я был уверен: успею, — эти слова прозвучали так, словно они до сих пор лежали в нём тяжелее всего. — Я схватил ключи, вылетел из дома, сел в машину и всё это время думал только об одном. Не “что происходит”, не “надо вызвать кого-то ещё”, не “как это вообще возможно”. Только: доехать. Добраться до него. Успеть раньше, чем станет поздно. У меня даже мысли не было, что я могу не успеть. Понимаешь? Он посмотрел на Даню, тот должен был понять это не головой, а чем-то глубже. Младший кивнул. Мирослав провёл ладонью по лицу и задержал пальцы у шрама. Это движение было привычным, он делал так, когда доходил до этой части рассказа. — Дорога была мокрая, а я гнал быстро. Дальше всё заняло секунды. Или мне так теперь кажется. Сначала был звук. Очень громкий. Такой, будто металл ломается прямо рядом с головой. Потом стекло. Потом... — Он качнул головой. — Потом уже кусками. Я не помню, как именно вылетел, что было сразу после. Но очень хорошо помню одну вещь. Он опустил взгляд на свои руки. — Я очнулся и понял, что опоздал, — прозвучало это спокойно. Даня сидел, не двигаясь. Ему казалось, что любое лишнее движение сейчас будет почти грубостью. — Я ещё не знал, что он мёртв. Мне никто не сказал этого в ту минуту. Но внутри всё было ясно. Знаешь, бывает это мерзкое чувство, когда тебе не нужно подтверждение. Ты просто знаешь. И самое страшное не сама мысль “он умер”. Самое страшное — “меня там не было”. Я не рядом. Не с ним. Не тогда, когда нужен был. Он замолчал. Даня перестал смотреть на него прямо, потому что чувствовал: ещё немного, и эта тишина станет невыносимой. — Когда я вышел из больницы, город уже всё пережёвывал по-своему. Люди говорили про зверя, про маньяка, многие старались не обсуждать, потому что если не произносить вслух, то ничего и не было. А у меня в голове всё это время было только одно. Я не успел. Я не спас. И его последние минуты были без меня. Он проговорил это без надрыва. — Наверное, — продолжил Мирослав после паузы, — тогда всё и началось по-настоящему. Не когда я впервые услышал про эту дрянь. И не когда увидел, что некоторые вещи действительно существуют. А когда понял, что не смогу жить дальше, если просто соглашусь считать его смерть обычной. Если сделаю вид, что это был случай, совпадение, несчастный исход. Мне нужно было понять, что произошло. Даже если от этого не стало бы легче. — Стало? — Даня уже знал ответ. — Нет. — Но ты всё равно продолжил. — А что мне оставалось? — Мирослав пожал плечами. — Некоторые вещи не возвращают тебе человека. Они просто не дают окончательно сойти с ума от мысли, что ты вообще ничего не понял. Даня понял, насколько всё, что он до этого видел в Мирославе — книги, свечи, знаки, его сухую внимательность, татуировки, умение говорить о страшном как о чём-то почти бытовом — было не про интерес, образ и знание. Всё это росло из одной вещи, которую он так и не пережил до конца. — Тебе его до сих пор не хватает каждый день? Мирослав не удивился вопросу. Только на секунду прикрыл глаза. — Не каждый. — Он чуть помолчал. — Но бывает хуже. — Это как? Мирослав задумался. Даня уже понял, что для него такие вопросы не самые простые. Не потому что он не умеет говорить о чувствах, а потому что долго привык держать их в форме, не давая расползаться. — Иногда ты живёшь нормально. Читаешь, пьёшь чай, работаешь, смотришь на погоду. И вроде всё просто. А потом видишь что-то, слышишь чью-то интонацию, заходишь в комнату в то время, когда он мог бы прийти, и всё возвращается. Как ощущение, что мир на секунду стал неправильным. Потому что его в нём нет. Даня долго молчал. У него в голове было много всего, но ничего не подходило. Ни утешение, ни логичный вопрос, ни попытка перевести разговор в другое русло. Он только смотрел на Мирослава и чувствовал, как внутри сжимается что-то тёплое, тяжёлое и совсем не похожее на жалость. — Знаешь, я сначала думал, что ты просто очень глубоко во всё это залез. Ну... в мистику, легенды, всё такое. — А теперь? — Мирослав отпил чай, который уже остыл. — А теперь мне кажется, что ты всё это время разговаривал с тем, что у тебя забрало его. Мирослав не отвёл взгляда. И в этой неподвижности Даня понял, что попал в яблочко. Некоторое время они сидели молча. Мирослав взял чайник и долил ему в кружку чай. Так делают люди, которые привыкли заботиться тихо, без слов. И Даня подумал, что, когда-то здесь так же сидел Андрей. — Он бы тебя выгнал отсюда, — улыбнулся Мирослав. — Что? — Даня моргнул. — За то, как ты смотришь, когда не знаешь, что сказать, — в голосе у него впервые за весь разговор появилась тонкая, живая насмешка над ситуацией. — И как я смотрю? — Будто если достаточно долго молчать, можно случайно стать полезным.   — Жестоко. — Зато честно. — Значит, Андрей был не очень добрым человеком. — Нет, — возразил Мирослав. — Он был добрым. Просто слишком хорошо видел людей. Когда Даня поднялся, за окном уже окончательно стемнело. Мирослав проводил его до двери, и у самого порога Крышковец задержался. Он собирался выйти, но вместо этого сказал: — Спасибо. — За что? — Мирослав чуть нахмурился. — За то, что рассказал. — Не делай из этого что-то большое. — Поздно. Мирослав посмотрел на него внимательно, и в этом взгляде впервые не было дистанции. Только усталость, немного настороженности и что-то ещё, чему Даня пока не дал бы названия. — Иди домой, — голос был тише, чем обычно. — Уже поздно. На крыльце было сыро и холодно. Воздух пах ночной землёй, деревьями и чем-то водянистым, будто река подползла ближе к окраине. Даня спустился по ступеням, сделал несколько шагов по дорожке и обернулся. Мирослав всё ещё стоял в дверях. Их взгляды встретились, и на секунду Даня почувствовал, как между ними что-то сдвинулось. Мирослав кивнул ему и закрыл дверь. Даня пошёл обратно в город. Андрей больше не был для него именем с камня или частью местной трагедии, о которой предпочитают говорить коротко. Он стал живым через чужую память. И эта память оказалась такой сильной, что Даня физически чувствовал пустое место, которое Андрей оставил после себя в жизни Мирослава. Тихолесье ночью замолчало. Фонари светили тускло, редкие окна отражались в лужах, а тёмные сады за заборами казались спящими. И Даня понял, что до этого вечера он всё ещё смотрел на Мирослава со стороны. Как на человека, который знает много, видел ещё больше и потому существует отдельно от остальных. Но теперь Даня видел в нём не только того, кто имеет дело со странным. Он видел человека, который до сих пор любит мёртвого. И в этом нет никакой позы или трагической красоты, только повседневная, упрямая боль, уже вросшая в кости.