Свист.

Дом Соколовых всё так же поскрипывал по ночам, ветер по вечерам ходил между заборами и садами, Тихолесье пустело раньше, чем хотелось. Но теперь каждый звук проходил через лишнюю мысль. Даня злился на себя за это.   Утро выдалось тихим и серым. Небо опустилось низко, и весь город выглядел приглушённым, будто его слегка прикрыли старым матовым стеклом. В такие дни Тихолесье особенно напоминало себе самому, что оно не летний курорт и не место для беззаботных каникул, а маленький город у леса, где люди давно привыкли жить рядом с тишиной и перестали её замечать. Из открытых окон тянуло чаем, где-то хлопнула дверь, у магазина две женщины спорили так лениво, что даже это звучало не громко, а вполсилы.   За завтраком Дима был молчалив. Обычно он болтал даже тогда, когда не о чем было говорить, цеплялся за любую мелочь и умудрялся разогнать из неё полноценный разговор. Сегодня он сидел, смотрел в стол и медленно размешивал чай. Даня поглядывал на него исподтишка и понимал, что сам выглядит не лучше.   — Ты спал вообще? — спросил он наконец. Дима поднял глаза не сразу, вопрос долетел до него с задержкой.   — Более-менее, — поморщился и сразу сам себя перебил: — Нет. На самом деле нет.   — У меня то же самое.   — Отлично, — сухо отозвался Дима. — Просто замечательно. Обожаю дни, которые начинаются с ощущения, что ты уже от них устал.   Он попытался усмехнуться, но получилось криво. Даня хотел ответить чем-нибудь таким же, почти привычным, чтобы разговор снова пошёл легко, но не нашёл нужных слов. Всё, что раньше между ними проходило без усилия, теперь цеплялось за внутреннее напряжение и звучало натянуто.   После завтрака они всё равно ушли из дома. Сидеть внутри было ещё хуже. Когда остаёшься один в комнате старого дома, начинаешь слушать стены, а этого Даня сейчас хотел меньше всего. Они пошли без цели, как уже не раз делали за эти дни: вниз по улице, мимо домов с низкими крышами, палисадников, где ещё держались поздние цветы, лавочек, на которых старики сидели с тем выражением лиц, будто знают о чужой жизни чуть больше, чем им положено. Тихолесье жило своей обычной жизнью, и это раздражало сильнее. Всё вокруг было на местах, только внутри у них двоих что-то медленно сдвигалось.   До вечера ничего не происходило. Парни пару раз успели поймать себя на том, что разговаривают нормально. Дима оживился, пересказывая историю про соседа, который опять поссорился с продавщицей в магазине, потому что был уверен, что его обсчитали на семь рублей, а Даня вспомнил, как в школе тот же человек однажды три дня ходил и доказывал, что кто-то по ночам крадёт у него кур. Они оба смеялись, без прежней лёгкости, но всё же искренне. На секунду Даня поверил, что всё действительно можно немного разжать, дать этому дурацкому страху выдохнуться и перестать подкармливать его постоянным вниманием.   Свист прозвучал у реки. Они шли по узкой тропинке, где с одной стороны тянулись кусты, а с другой темнела вода, почти чёрная из-за пасмурного неба. Звук был коротким. Даня резко остановился, нога съехала с края дорожки. Дима замер рядом. Несколько секунд они молчали. Ни один не хотел первым произносить это вслух.   — Было? — Дима повернулся. Голос у него стал ниже, и от этого простой вопрос прозвучал совсем не так, как раньше.   — Справа, — Даня кивнул.   — Я услышал спереди, — он провёл ладонью по затылку, оглянулся на кусты, потом на воду, снова на дорогу, и место стало выглядеть одновременно открытым и слишком тесным.   — Это уже не смешно, — прошептал Соколов. Даня ничего не ответил. Он и сам это знал. Они пошли дальше, но разговор не вернулся. Под ногами шуршал песок, от воды тянуло сыростью, где-то вдали женщина крикнула ребёнку, чтобы не лез в холодную реку, и всё шло своим чередом, а внутри при этом медленно нарастала раздражённая тревога. Вечером стало хуже. Друзья сидели на кухне, когда свист снова прошёл где-то за стеной. Не за окном, не на улице, а близко, звук скользнул по коридору и зацепился за дверной косяк. Димина ложка стукнулась о край кружки. Даня поднял голову, и шея неприятно заныла. — Только не говори, что это трубы, — отрезал Дима, и голос у него был вроде бы спокойный, но с трещинами. — Не скажу, — у Крышковца уже не было сил искать оправдания звуку. — Потому что сам понимаешь, что это не они? Даня молчал. Смотрел на дверь в тёмный коридор и чувствовал, как внутри поднимается злость. На звук, на дом, на эту дрянь, которая никак не хотела превратиться во что-то, с чем можно бороться нормально. Но сильнее всего — на собственную беспомощность. — Пошли проверим, — предложил он. Дима встал первым, стул заскрипел по полу. Они обошли весь дом — кухню, коридор, прихожую, двор. Ничего, за что можно было бы уцепиться и сказать: вот, это оно. Когда они вернулись назад, чай уже остыл. Дима сел, но руки на стол не положил, готов вскочить. — Мирослав был прав, — Дима отвёл взгляд. — Я знаю, — Даня протёр дицо руками. — Нет, я серьёзно. Он был прав. — Я же сказал, знаю.   Дима поднял на него глаза. Лицо у него было усталым, раздражённым, почти злым, но это была злость не на Даню. Пока ещё не на него. — Меня бесит, что ты говоришь так, будто у тебя всё под контролем. — В смысле? — Даня нахмурился. — В прямом. Ты всё время отвечаешь вот этим своим тоном. Как будто если не будешь паниковать, то всё будет выглядеть менее тупо. — А что мне, по-твоему, делать? Бегать по кухне кругами? — Нет. Но можно хотя бы не делать вид, что тебя это не трясёт. На секунду повисла неприятная, слишком открытая тишина. Даня медленно выдохнул. — Думаешь, не трясёт? — Я не знаю, что у тебя там, — старший дёрнул плечом. — Ты вообще ничего не говоришь. — А ты говоришь? Ты только злишься, — в голосе Дани слышалась оборонительная позиция. — Потому что это бесит. — Меня тоже. — Тогда скажи это нормально. — Я и так говорю нормально, — руки Дани взлетели в воздух. — Нет, — отрезал Дима. — Ты всё время смотришь со стороны. Будто это происходит не с тобой, а где-то рядом. Даня почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Потому, что попал достаточно близко. — Может, я просто не хочу развалиться первым, — совсем тихо. Дима замолчал. Вся резкость будто вышла из него сразу. Он отвёл взгляд, потёр лицо ладонью и сел обратно уже иначе, тяжелее. — Ладно, — согласился он. — Это было тупо. Прости. Даня кивнул, хотя извинение ничего особенно не исправило. Просто чуть ослабило натянутую внутри струну. Ночью они снова проснулись. На этот раз свист прошёл в коридоре, так близко, что у Дани перехватило дыхание. Он сел на кровати ещё до того, как окончательно открыл глаза. За стеной скрипнул пол, послышались шаги, и в дверном проёме появился Дима — босиком, в мятой футболке, с лицом человека, который не спал уже слишком много ночей подряд. — Ты тоже? — спросил Даня. Дима кивнул. Говорить он, кажется, не хотел. Или не мог. Коридор был полутёмный. Из кухни тянуло слабым жёлтым светом, кто-то забыл выключить лампу у плиты. — Может, это с улицы, — предложил Даня, хотя сам себе не верил. — Очень хочется в это поверить, — Дима коротко усмехнулся. Он прошёл по коридору чуть дальше, остановился у окна, прислушался. Даня смотрел на друга и увидел, насколько тот изменился за эти дни. У него исчезла лёгкость, которой у Димы было больше, чем у всех вокруг. Теперь каждое его движение стало резче, он всё время держал себя в кулаке. — Слушай, — собственный голос в ночной тишине Дане показался слишком громким. — Мы же не сходим с ума, да? — Если сходим, то одинаково, — Дима так и смотрел в сторону. — Это, знаешь, не очень утешает. — Я и не пытаюсь утешить, — он всё-таки повернулся, и Даня увидел, что тот напуган сильнее, чем хочет показать. — Завтра ещё раз пойду к этому одержимому, — Дима был серьёзен. — С тобой или без тебя. — Один ты никуда не пойдёшь, — Даня не хотел оставаться один в этом доме. — Почему? — Потому что это будет совсем по-идиотски. Хотя, если честно, очень на тебя похоже. — Ладно, — на секунду у Димы дёрнулся уголок рта. — Значит, вместе. Утром оба были злые от недосыпа. Даня раздражался от яркого света в окне, от скрипа двери, от слишком горячего чая. Дима — тише, и это было хуже. Он отвечал коротко, уходил в другую комнату посреди разговора, возвращался и снова куда-то исчезал. Его мама пару раз посмотрела на них внимательнее обычного, но ничего не сказала. Решила, что они просто плохо спали.   Они вышли ближе к полудню и сразу поссорились. Не из-за чего-то большого. Просто усталость наконец нашла повод.   Дима остановился у магазина купить воду, а Даня, уже раздражённый этим бесконечным хождением по кругу, бросил что-то о том, что можно было выйти раньше и не тащиться в такую духоту. Фраза была пустяковой, ещё неделю назад Дима отмахнулся бы или ответил в своём тоне. Но сегодня захлопнул дверцу холодильника и обернулся. — А ты мог бы не говорить так, будто я виноват вообще во всём подряд. — А ты не веди себя так, будто один страдаешь, — Крышковец ответил, не подумав. — Серьёзно? — Дима уставился на него. — Да.   — Ты сейчас реально решил это сказать? — Я просто устал, — Даня хотел оправдаться, но выходило нет. — Думаешь, я нет? — Я не думаю. Я это вижу, — он даже не повысил голос, и от этого получилось хуже. — Тогда какого чёрта ты разговариваешь со мной так, будто я специально всё это устроил? Последняя фраза прозвучала уже жёстче. Между ними повисло короткое мгновение, когда ещё можно остановиться и ничего не испортить окончательно. Даня почувствовал его очень ясно. И всё равно шагнул дальше. — Вообще-то, — сыронизировал он, — ты нас привёл на это кладбище. Слова повисли между ними как пощёчина. Дима не моргнул. Медленно отвёл взгляд, ему понадобилась секунда, чтобы по-настоящему это услышать. — Ты это серьёзно? — Соколов вернул взгляд. — А что не так? — Не так? — Дима коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ничего весёлого. — Даня, ты сам туда пошёл. Я тебя не тащил за шиворот.   — Но ты первый начал этот спор.   — И что? Ты не мог просто сказать “нет”?   — Мог. Но ты бы не отстал, — Даня почувствовал, как лицо заливает жар.   — Значит, всё-таки мог.   Они смотрели друг на друга посреди тихой улицы, и прохожие, если кто-то их и видел, принимали это за обычную ссору двух друзей. Никто со стороны не мог бы понять, как много в этом споре уже намешано — недосып, тревога, невозможность ничего объяснить и страх, который оба упорно не называли страхом.   — Знаешь что, — сказал Дима. — Не надо сейчас делать из меня единственного виноватого. Это слишком легко.   — А мне, думаешь, легко?   — Нет. Но будь хотя бы честен.   Даня хотел ответить сразу, резко, жёстко. Что-то уже поднималось к горлу, но свист прозвучал раньше. Они одновременно дёрнулись и замолчали. Эта пауза обрезала спор, на секунду стало физически больно от неё. Всё, что они только что говорили друг другу, осталось висеть в воздухе, но теперь рядом с этим было ещё и что-то другое. Напоминание, из-за чего всё началось.   — Я не могу так больше, — Дима медленно выдохнул и первым отвёл взгляд. — Просто не могу.   Он пошёл вперёд, не оборачиваясь. Даня остался на месте ещё на секунду, потом двинулся следом, но расстояние между ними не сократил.   До дома Мирослава они в тот день не дошли. Дима сказал, что не хочет сейчас никого видеть. Даня бросил, что прекрасно, потому что он тоже. Через минуту оба уже шли в сторону дома, делая вид, что именно это и собирались сделать с самого начала.   Вечером не разговаривали. За столом отвечали коротко. На вопросы — ещё короче. Всё, что раньше у них складывалось само, теперь застревало где-то на полпути. Даня несколько раз ловил себя на том, что хочет начать нормально. Сказать что-то не про свист, не про кладбище, не про то, кто первый виноват. Но всякий раз останавливался. Дима делал то же самое.   Ночью свист не пришёл. Но тишина в доме была настолько полной, что Даня лежал с открытыми глазами и ждал её конца. Теперь он уже не мог просто уснуть и забыться. Между ним и Димой впервые легло что-то тяжелее раздражения. Обида, сказанная вслух. Та, которую уже не отшутишь и не назовёшь лёгкой перепалкой.   Он долго смотрел в темноту и думал, что Мирослав, наверное, был прав не только про звук. Такие вещи действительно умеют цепляться не только за страх. Они лезут туда, где и без них есть трещины. А если трещин нет, быстро делают свои.   Под утро Даня всё-таки заснул, но проснулся с тем же тяжёлым ощущением внутри. Свист не звучал. Зато теперь он знал, что проклятие уже успело сделать ещё кое-что. Оно не просто шло к ним. Оно медленно вставало между ними.

***

Даня был уверен, что они с Димой остынут. Пройдёт несколько часов, один из них бросит что-нибудь нейтральное, второй подхватит, и всё медленно вернётся в привычное русло. Так у них было раньше. Они редко умели злиться друг на друга по-настоящему. Любой спор быстро скатывался либо в шутку, либо в раздражённый, но всё же безопасный обмен колкостями. Сейчас было иначе. Слова, которые они наговорили друг другу, не выглядели особенно страшными, если смотреть со стороны. Никто не кричал посреди улицы, не вспоминал чужих матерей и не хлопал дверьми так, чтобы дрожали окна. Но в этих словах оказалось слишком много правды, сказанной не в тот момент и не тем тоном. И каждый из них ждал, что первым уступит другой. В доме это чувствовалось особенно сильно. Не из-за явного конфликта, а из-за того, как быстро исчезли привычные мелочи. Дима не заглядывал к Дане в комнату без стука, не бросал на кровать телефон с очередной тупой шуткой, не звал на кухню просто потому, что одному скучно пить чай. Сам Даня тоже не пытался вытягивать разговор. Он отвечал, если к нему обращались, но сам ничего не начинал. В какой-то момент ему показалось, что даже дом стал звучать иначе. Раньше в нём всё перемешивалось: шаги, голоса, хлопанье дверей, смех из соседней комнаты. Теперь звуки существовали по отдельности. На следующее утро он опять проснулся рано. За окном уже светлело, и в этом блеклом утреннем свете Тихолесье выглядело спокойно. Ночью прошёл дождь, и за стеклом всё было темнее, чем обычно. Листья на яблоне слиплись, крыша сарая поблёскивала влагой, а дорога за забором казалась пустой даже для такого часа. Даня полежал ещё немного, глядя в потолок, и понял, что не хочет выходить в кухню, если там будет Дима. Эта мысль показалась ему настолько глупой, что он почти рассмеялся. Они не были маленькими детьми. Не поссорившейся парой. Просто двумя друзьями, которые устали, сорвались друг на друга и ведут себя как идиоты. Но от понимания ситуации легче не становилось. Он всё-таки вышел. Дима сидел на кухне. Перед ним стояла кружка с чаем, нетронутая, и он смотрел куда-то в стол. Когда Даня вошёл, тот поднял глаза, но только на секунду. — Доброе, — сказал Даня, потому что молчать было бы ещё глупее. — Ага, — отозвался Дима. Ничего больше. Даня налил себе чай, сел напротив и почувствовал, как в этом обычном утреннем движении стало много лишней неловкости. Даже звякнувшая ложка прозвучала громче, чем должна была. Он хотел спросить, спал ли Дима, слышал ли ночью свист, пойдёт ли он сегодня куда-нибудь. Хотел сказать хоть что-то живое, неформальное, нормальное. Но каждое слово заранее казалось не таким. Пауза тянулась и начала давить, когда Дима произнёс, не поднимая головы: — Мама спрашивала, не случилось ли чего. — И что ты сказал? — Даня помедлил с кружкой в руке. — Что мы просто не выспались. — Банально. — А что мне было сказать? — на этот раз Дима всё-таки посмотрел на него. — Не знаю, — Даня пожал плечами. — Вот и я не знаю. На этом разговор закончился. После завтрака Дима ушёл из дома. Сказал, что встретится с ребятами у площади. Даня кивнул, хотя внутри сразу неприятно кольнуло. Вроде ничего особенного. У Димы были и другие друзья. Тихолесье было маленьким, и Даня прекрасно понимал, что его приезд не отменил для Димы остальной жизни. Но раньше такие вещи звучали иначе, в них не было этого холодного «я пошёл, и не важно, идёшь ты или нет». — Ясно, — Даня старался показаться незаинтерисованным. Дима задержался в дверях, ждал чего-то ещё. Может, вопроса, предложения пойти вместе. Или, наоборот, какого-нибудь язвительного замечания, на которое можно привычно ответить. Но Даня ничего не добавил. И тогда Соколов ушёл. Дом стал тихим. Даня походил по комнате, посидел немного у окна, спустился на кухню, взял яблоко, не доел его и оставил на столе. Делать было нечего, но и отдыхать не получалось. Тихолесье за забором жило своим размеренным днём: где-то вдалеке проехал мотоцикл, потом замолк, у соседей что-то гудело в доме, женский голос позвал кого-то по имени. Всё это были самые обычные звуки, и Даня понял, что от них его раздражение растёт. К обеду Даня вышел. Потому, что сидеть дома оказалось невозможно. На улице пахло мокрой землёй и нагретыми досками заборов. После дождя город выглядел чище, но не свежее. Даня шёл по улице без цели, сунув руки в карманы, и старался не думать о том, где сейчас Дима. Он увидел его случайно. Дима стоял с двумя ребятами, которых Крышковец смутно помнил ещё по школе, смеялся над чем-то и выглядел нормально. Не беззаботно, как раньше, но живее, чем дома утром. Даня остановился за углом старого ларька и сам разозлился на себя за это. Ему не хотелось подходить, но и уходить тоже. В итоге он просто постоял несколько секунд, глядя на них, будто это вообще его не касается, а потом развернулся и пошёл в другую сторону. Свист он услышал у реки. Звук был коротким, как всегда, но теперь Даня не дёрнулся. Даже не остановился. Внутри всё неприятно опустилось, тело всё поняло раньше головы: вот оно, опять. Он замедлил шаг и только потом обернулся. Никого. На берегу было пусто. Вода текла темно и медленно, а трава у кромки шевелилась от ветра. Даня постоял немного, глядя в одну точку, потом сел на старую лавку, у которой они ещё недавно с Димой спорили о какой-то ерунде. Мысль об этом пришла неожиданно и сразу с такой ясностью, что внутри что-то болезненно сжалось. Они поссорились не из-за чего-то большого. Не из-за лжи, предательства, настоящей ненависти. Их просто разъедала одна и та же дрянь, а ударили они в итоге друг по другу. — Отлично, — разозлился Даня на пустоту. — Просто отлично. Он не был уверен, к кому именно обращается. Домой вернулся позже, чем собирался. Дима уже был там. В комнате у него горел свет, и из-за двери доносились голоса — он с кем-то созванивался. Даня узнал этот тон сразу, с ним Дима рассказывал что-то смешное и не думал каждую секунду, как бы не сказать лишнего. От этого стало ещё неприятнее. Они столкнулись случайно. Дима вышел за водой, а Даня просто услышал шаги и хотел убедиться, что всё ещё способен выдержать одну нормальную встречу без напряжения. — Ты ел? — поинтерисовался Дима. Вопрос прозвучал настолько буднично, что Даня сначала даже не понял, почему от него стало странно. — Нет. — Там суп есть. — Угу. Дима уже почти развернулся обратно к своей комнате, но Даня вдруг сказал: — Нормально погулял? Тот остановился. — Нормально, — плечи у него заметно напряглись. — Ясно, — снова тишина. Даня и сам не понимал, зачем вообще это начал. Хотел зацепиться хоть за что-то. Услышать, что у Димы тоже внутри не всё так ровно, как выглядит. Но тот только поставил стакан на стол и опёрся ладонью о столешницу. Несколько секунд он молчал, потом всё-таки обернулся. — Ты чего хочешь сейчас, Дань? — тон был не грубым, но уже опасно близким. — Ничего, — Даня отвёл взгляд. — Тогда зачем вот это всё? — Что «вот это»? — Ты прекрасно понял. — Я просто спросил, — Даня почувствовал, как в ответ внутри сразу поднимается раздражение. — Нет, — отрезал Дима. — Ты не просто спросил. Он смотрел прямо, без обычной насмешки, и от этого разговор сразу стал жёстче. — Ты с утра ходишь с таким лицом, будто я тебе лично жизнь испортил. Потом делаешь вид, что тебе вообще плевать. Потом спрашиваешь, как я погулял, так, будто это что-то значит. Если хочешь что-то сказать — скажи нормально. — А ты хочешь, чтобы я делал вид, будто всё как раньше? — Даня сжал зубы. — Нет. Но и терпеть это я тоже не собираюсь. — Что именно? — То, как ты смотришь на меня с тех пор, как мы поссорились, — Дима коротко усмехнулся, и в этом звуке не было ничего весёлого. — Будто я один всё начал. Даня несколько секунд молчал. Этой фразы хватило, чтобы разговор мгновенно вернулся туда, откуда они оба старались его увести. — А разве не ты? — уточнил он. — Серьёзно? — Дима отпрянул, как от физического удара. — Ты позвал на кладбище. — И ты пришёл. — Ты первый свистнул. — А ты, значит, вообще не думал своей головой? — Я бы туда не пошёл, если бы не ты, — Даня шагнул ближе, хотя сам этого не заметил. — А я бы, может, не стал ржать и спорить, если бы ты умел хотя бы раз сказать «нет» и не беситься потом на всех вокруг, — эта фраза попала больнее, чем должна была. Может, потому что в ней снова было слишком много правды. — Ты сейчас серьёзно сводишь всё к тому, что я сам виноват? — тихо спросил Даня. — Я свожу это к тому, что виноваты мы оба, — так же тихо ответил Дима. — Но тебе почему-то очень удобно делать вид, что один из нас больше. — Потому что так и есть. — Нет. Просто ты злишься и ищешь, в кого это сложить. Даня уже хотел ответить, когда свист раздался прямо у окна. Они замолчали одновременно. Звук был коротким. Будничным в своей невозможности. Он прошёл так близко, что на секунду стало ясно: если бы сейчас кто-то вошёл на кухню, ничего бы не заметил, а у них двоих внутри всё холодно сжалось. Дима первый отвернулся к окну и тут же остановил себя. Даня видел, как дёрнулась его рука, словно тот хотел сделать ещё шаг, проверить, распахнуть створку, найти хоть что-нибудь. Но вместо этого Дима просто выдохнул сквозь зубы и упёрся ладонями в столешницу. — Всё, — сказал он глухо. — Мне это надоело. — Что именно? — Всё. Этот звук. Этот дом. Этот город. И ты тоже, если честно, — слова повисли в воздухе. — Отлично, — Даня медленно кивнул. — Да не «отлично», — Дима выпрямился. — Просто я больше не могу каждый день возвращаться к одному и тому же. С тобой невозможно нормально разговаривать. Либо ты молчишь, либо смотришь так, будто уже вынес приговор. — А ты ведёшь себя так, будто тебе одному тяжелее. — Потому что я хотя бы не строю из себя спокойного. — Я ничего из себя не строю, — Даня уже был на грани. — Ещё как строишь. Голоса у обоих поднялись, но не в крик, а в сдержанность, осадок после которой остаётся хуже, чем после настоящей ссоры. — Знаешь что, — Дима отступил к двери. — Давай так. Я тебе мешаю — прекрасно. Мне ты сейчас тоже не особенно нужен. Даня почувствовал, как внутри всё резко уходит вниз. — Прекрасно, — повторил он. — Иди тогда к своим друзьям, раз с ними тебе легче. — Просто хоть кто-то рядом не смотрит на меня так, будто я проклял весь город, — Дима на секунду замер в дверях и повернул голову. — Очень рад за тебя. — А я за тебя нет, — он ушёл, не хлопнув дверью. И от этого стало только хуже. Вечер они провели порознь. Не договаривались об этом, но другого исхода уже и не было. Дима не выходил из своей комнаты. Даня пытался читать, без цели листал телефон, просто сидел у окна и смотрел, как на улице медленно темнеет. Тихолесье за стеклом выглядело слишком мирным для всего, что творилось у него внутри. Где-то зажигались окна. Под деревом у соседей стоял велосипед. Кто-то прошёл по улице, поздоровался с мамой Соколова, и их голоса быстро растворились в сумерках. Ночью свист снова пришёл. На этот раз Даня услышал его один. Он проснулся резко, как из воды вынырнул. Несколько секунд лежал, не двигаясь, и пытался понять, действительно ли что-то было или ему приснилось. Потом звук повторился. Совсем тихо. Но теперь не где-то снаружи. В самом доме, чуть дальше по коридору. Он сел на кровати и невольно посмотрел на дверь. В груди сразу поднялось липкое ощущение. То чувство, когда уже не уверен, от чего именно тебе страшно — от звука, от тишины после него или от того, что рядом больше нет человека, которому можно просто сказать: «Ты тоже это слышал?» Даня встал, подошёл к двери, но не открыл её. Несколько секунд простоял так, держась за ручку, а потом отпустил. Назло себе, назло Диме, назло всей этой дряни. Вернулся на кровать и до утра лежал с открытыми глазами. Утром они опять не разговаривали. Не потому, что каждый всё ещё ждал, кто первый пойдёт на примирение. Уже нет. После вчерашнего разговор будто окончательно сломался какой-то внутренний автоматизм между ними. Исчезло чувство, что можно начать с любого пустяка и всё сойдётся. Теперь для каждого слова требовалось отдельное усилие, а ни у кого сил на это не было. После обеда Дима опять ушёл. На этот раз без объяснений. Взял телефон, ключи и сказал матери, что будет поздно. Даня слышал это из комнаты и почему-то сразу понял, что к нему Дима даже не заглянет. Когда дверь захлопнулась, дом окончательно стал не тем. Пространство, ещё недавно наполненное их общей жизнью, разделилось на две части. Одна — та, где всё ещё был Дима со своими знакомыми, привычками, маршрутом по городу, его местом в этом Тихолесье. И другая — та, где остался Даня, теперь чужой здесь больше, чем ему казалось в первый день. Крышковец вышел к вечеру. Чтобы не задохнуться в четырёх стенах. Шёл без цели, через знакомые и незнакомые улицы, ловил на себе взгляды, которые в маленьком городе всегда кажутся внимательнее. У магазина мелькнула спина Димы. Тот стоял у ступенек с какими-то ребятами и, кажется, говорил о чём-то обычном. Даня не услышал слов. Только увидел, что Дима смеётся. Он ушёл раньше, чем его заметили. На обратном пути ему стало понятно, что ссора действительно случилась. Не как эпизод или плохой день. А как что-то, после чего уже нельзя делать вид, что всё осталось прежним. Свист в этот вечер не прозвучал. Но это не имело значения. К ночи Даня поймал себя на мысли, что впервые за всё время после кладбища ему страшнее не от проклятия, а от того, что рядом больше нет Димы в том виде, в каком он был всегда. Нет этого лёгкого «мы», на которое можно опереться, когда всё вокруг начинает звучать неправильно. Остался только город, тихий для чужой боли, и дом, в котором они теперь жили параллельно.