Слишком... поздно?

Аль-Хайтам смотрел на него всегда. Золотые волосы, насыщенный взгляд. Он следовал за ним всегда, смотря на развивающуюся богато украшенную накидку. Он всегда защищал его спину, когда слышался лязг мечей. Он всегда...любил его, и поэтому... Яркий свет слепит глаза, и запястья кровоточат в наручниках. Его толкают в спину. — Иди вперёд, - грубый, жёсткий голос. И такие знакомые, такие великие двери открываются. Перед ним — просторный зал. Он украшен золотом, драгоценными камнями, и всегда сиял в свете солнца. Но сегодня любимое солнце скрылось за облаками, и покрыло мир серым цветом. И сейчас такой знакомый зал источал лишь холод. Ноги не держали, может, от того, что его долго не кормили. Но новый толчок в спину заставил пошевелиться. Он шёл по кроваво-красному ковру под презрительными взглядами своих бывших коллег. — Он же всегда был предан императору? — Такой чудовищный поступок... — Так и знал, что он со своим высокомерием долго не продержится... И аль-Хайтам усмехнулся. Треснувшая губа больно засаднила. Да, это он. Просто он. И он остался таким же: преданным, честным, ранводушным. Лживым. Но его чувства... Они были правдой. Беспощадной, болезненной, самой искренней правдой. — На колени, - и его пинают по ногам, заставляя упасть на мраморный пол. Это больно, но гораздо больнее будет услышать его голос... — Подними голову. Да... это он. Аль-Хайтам поднимает голову, и его глаза дрожат. Всё такой же прекрасный, всё такой же возвышенно красивый. Золотистые волосы, яркие глаза, алые губы и это лицо... — Кави... - срывается с губ, но его тут же больно бьют по рёбрам. — Как ты смеешь произносить имя императора! Это больно. Гораздо больнее всего, что он когда-либо чувствовал. Даже называть по имени теперь — непристительная волность, а ведь когда-то они могли себе такое позволить. Во время яростной битвы, во время мирного чаепития или во время отдыха... Неужели он своими руками убил всё это? Изумрудные глаза поднимаются на императора, чтобы найти там хоть каплю поддержки, в надежде, что он распустит весь зал, и они останутся вдвоём, но... Кави смотрит холодно, а ещё — очень печально. Прикрывает глаза, и его черты лица ожесточаются. — Командир первой армии аль-Хайтам... - голос твёрдый, не дрожит, но пальцы стискивают золотой подлокотник. - Вы обвиняетесь в предательстве. Сердце больно сжимается, и аль-Хайтам кусает губы. Да... да, он знает. Он всё прекрасно знает. Просто нужно было сознаться раньше, раскрыть всю правду, быть с любимым честнее. Предать свою страну, чтобы отдать сердце владельцу другой. Если бы он признался, что он шпион, простил бы его Кави? Смогли ли они начать всё заново? Смог ли он наконец сказать три заветных слова? Но совсем другие слова слетают с любимых губ: — Вы приговариваетесь к смертной казни. С этими словами внутри всё рушится. Так долго собираемый мир в ту же секунду распадается на кусочки, трещит по холодному металлу. И изумрудные глаза всё ещё смотрят, пронзительно, очень необходимо. И встречаются с коралловыми глазами, в которых на миг милькает еле сдерживаемая боль. — Увести. Звучит приказ, и император прикрывает глаза, чтобы не видеть. Вот как... Аль-Хайтам с горечью усмехается. Вместо сердца — чёрная дыра. Его вновь толкают и тянут за собой, заставляя бессмысленно перебирать ногами. И с каждым шагом они становятся всё дальше и дальше друг от друга. Тяжёлые двери захлопываются, обрывая тусклый солнечный свет. Конец. *** В тот день на площади собралась вся столица, чтобы в последний раз увидеть великого командира. Да, предателя. В тот день барды не играли на улицах, и даже в самых шумных тавернах стояла тишина. Ради предателя. Это был день траура, и всех одолевали различные эмоции. Кто-то обвинял командира, а кто-то горько рыдал. Кто-то вспоминал о его подвигах и победах, а кто-то просто молча стоял. Это всё предатель. В тот день император не явился на площадь, но одно из окон дворца было открыто. В тот день аль-Хайтам взошёл на эшафот оборванный, покрытый ранами и синяками, но сохранивший ясный взгляд. Он оглянул площадь и посмотрел в распахнутое окно дворца. Он влюблённый предатель, отрёкшийся от предательства. В тот день он в последний раз улыбнулся. [ Я всё ещё люблю тебя ] Одними губами, последние слова в этом мире. В распахнутом окне дрогнула занавеска. В тот день, прикрыв глаза, он шагнул, наконец срывая оковы предателя, становясь просто — влюблённым. [ Но это уже было слишком поздно, правда? ] Потому что после того дня яркий свет в глазах императора бесследно пропал. Это был траур длиною в целую жизнь.