Побочный эффект

      Утвердили. Разумеется, испытания утвердили. Опасность эфемерна, а возможность помочь близким — неходячим, незрячим, переломанным — вот она, лежит на блюдечке с голубой каемочкой. Только протяни руку. Итачи выстроил всё настолько грамотно, что у Сакуры просто не осталось шансов выстоять против такой тяжелой артиллерии. Все ходы были просчитаны на десять шагов вперед. Он виртуозно играл, а Харуно никогда не была сильна в шахматах.       Черные и белые клетки. Прямо как её сегодняшний образ: строгие черные брюки и свободная белоснежная блуза. Какая ироничная символичность. Сакура оглядывает себя в зеркало и отмечает, что щеки горят от одной лишь мысли о том, что первая сессия испытаний назначена на сегодня.       Впереди — привычный круговорот встреч, совещаний и кип бумаг. Но её мысли намертво прикованы к тому моменту, когда стрелка часов неумолимо замрет на шестерке. Ей придется, шумно выдохнув, встать из-за рабочего стола, сбросить строгий пиджак, накинуть медицинский халат и под резкий, ритмичный стук собственных каблуков выйти из кабинета.       По пути перехватить Маршу — свою секретаршу, на ходу отчеканить указания по завтрашним встречам и двигаться дальше. Двигаться, несмотря на тупое, свинцовое напряжение, пульсирующее на задворках сознания. Оно сковывает, заставляет нервы натягиваться до звона, словно струны, и до крови кусать внутреннюю сторону губы. Но нужно идти.       Добраться до лифта. Шагнуть в металлическую коробку кабины, тут же ощутив, как по спине от легкого сквозняка бежит ледяная волна мурашек, прячась под тканью блузки. Приложить ладонь к панели для считывания печати допуска. Нажать кнопку «Минус третий этаж». Лифт трогается вниз с характерным утробным скрежетом. В этот момент нестерпимо хочется, чтобы время застыло в янтаре, потому что с каждой отсчитанной секундой внутри крепнет иррациональное чувство: она спускается в логово древнего зла.       И вот она здесь.       Целый день Сакура жевала эту липкую, потерявшую вкус жвачку тревожных мыслей, не позволяя себе заглядывать дальше момента прибытия.       Тяжелые створки лифта с глухим лязгом разъезжаются, выпуская Харуно в длинный, погруженный в полумрак коридор с десятком разномастных дверей. Минус третий встречает её звенящей пустотой. Здесь всегда так: тихо, неестественно сухо и до одури мрачно. Под гулкое эхо собственных шагов она идет вперед.       Лампы под потолком тихо трещат и горят через одну, бросая на стены рваные тени. Харуно никогда не любила подвальные этажи Резиденции, особенно этот. Здесь расположился секретный отдел Теней, и даже Сакура, имея высший уровень допуска, толком не знает, какими именно разработками он занимается. Но интуиция кричит — иногда, точно чем-то очень жутким.       Именно здесь находится кабинет и личная лаборатория Итачи. В самом ненавистном месте Резиденции им предстоит провести первый этап испытаний новой техники контроля чакры. Прямо сейчас под кожей зудит жгучее раздражение. И связано оно отнюдь не с гнетущей атмосферой подземелья и даже не с тем фактом, что её буквально заставили участвовать в этом опасном эксперименте. Гнев жрет её изнутри, потому что она вынуждена работать с ним. Возможно, она окажется на время под его контролем, а возможно… демон знает, что ещё возможно. Любые варианты развития событий вызывают глухую ярость.       Потому что Сакура предпочла бы вообще не иметь никаких дел с хитровыебанным, новоиспеченным Господином Итачи. Этот человек появился в поле зрения всего несколько лет назад: став Героем Войны, он вышел из тени АНБУ и почти одновременно принял пост главы клана Учиха.       А затем стремительно пустил корни в Резиденции. Каким-то немыслимым образом получил должность руководителя отдела Теней, а вместе с ней — и кресло в Совете Каге.       С этого момента его невидимая паутина начала плестись и душить. Харуно своими глазами видела, как ярые оппоненты вдруг резко меняли мнение, а те, кто его ненавидел, внезапно становились верными соратниками. Он умел выстраивать связи и манипулировать так тонко, что ты даже не замечал, как отдавал ему всё без остатка.       Итачи ужасен. Беспринципный, самовлюбленный, дьявольски хитрый и смертельно опасный.       Прямо на её глазах Учиха пролоббировал протокол превентивной безопасности Конохи — исключительно ради расширения полномочий Полиции, которая неофициально (хотя об этом знали все) подчинялась его клану. За последние годы Полиция превратилась в единственный и непоколебимый карательный орган в деревне, сожрав львиную долю бюджета в виде инвестиций.       Теперь огромный кусок власти находился в его руках.       А потом, Харуно была уверена, через взятки он протолкнул Акт о ликвидации биочакральных техник. Под категорию угроз автоматически попали все лаборатории Орочимару. На бумаге это выглядело как защита от повторения катастроф прошлого и жесткий контроль со стороны Совета. Но в реальности, после официальной конфискации, кому отошли эти лаборатории со всеми исследованиями? Полиции. А значит, Учихам. И все предпочитали закрывать на это глаза.       Казалось, Сакура была чуть ли не единственной, кто открыто выступал против его действий там, где хватало влияния. Только она видела в его инициативах угрозу для Конохи, видела, как Учиха методично отгрызает от деревни кусок за куском, подминая их под себя.       И по этому они цеплялись, бились ментально на каждом совещании, и Сакура была уверена, что Итачи ненавидит её так же сильно, как и она его. Потому что иногда у «выскочки Харуно» всё же получалось сломать его планы. В такие моменты она видела, как за его спокойным фасадом материализуется гнев, буквально треща, словно разряды чистой энергии.       В конце концов Учиха отплатил ей той же монетой, когда на рассмотрение вынесли Реформу полевого медицинского протокола.       Проблема действительно существовала: в критических ситуациях медики часто не успевали, решения принимались долго, приоритеты путались, и отряды несли потери. Инициатива гласила: ввести жесткие регламенты спасения и — что самое абсурдное — передать Капитану боевой команды право окончательного решения, кого из раненых спасать, а кого оставить умирать.       Это было кощунством. Аморально и в корне неверно. Реформа низводила медика из самостоятельной боевой единицы в статус безвольного исполнителя, обязанного подчиняться приказам под угрозой трибунала. Контроль над жизнями переходил в руки человека, не смыслящего в медицине ни черта. Это повлекло бы за собой катастрофические последствия и ещё больше смертей.       И по какой-то неизвестной причине на Совете именно Итачи выступил главным стратегом и рупором этой Реформы. Харуно была в бешенстве, отстаивая свою позицию с пеной у рта, но Совет явно склонялся к утверждению. Сакура знала почему: Учиха предварительно обработал большинство советников лично.       И тогда она не выдержала. Впервые спустилась на минус третий этаж, ворвалась в его кабинет с ноги — и наткнулась на снисходительную, хамоватую ухмылку. Разумеется, он её ждал. Знал, что у неё не останется иного выбора. И вот тогда, лениво выслушав её полные гнева восклицания, он плавно поднялся с кресла, в два шага преодолел расстояние между ними, безжалостно сминая её личное пространство, и, не давая ни единого шанса отступить, произнес:       — Харуно, ты на этом политическом поле играешь сколько? Два или три года? — безразлично спросил он. Вопрос был риторическим.       На самом деле Сакура работала в Резиденции уже пятый год. Он прекрасно это знал. Просто унижал её. Итачи не видел в ней равного оппонента — лишь неудобную, слишком громкую девчонку, защищенную статусом ученицы Хокаге.       — А я — всю свою жизнь. Поверь, Реформа — это только начало. Если ты не отступишь, я заберу у тебя власть не только на поле боя, но в Резиденции, — его голос упал до опасного, бархатного шепота, втаптывая слова прямо ей в ухо. — Я был инициатором этой Реформы. Если ты ещё не догадалась.       Гнев раскаленным свинцом заполнил легкие, выжигая кислород. Дыхание сбилось на рваные, короткие вдохи, а сердце заколотилось где-то в горле. Сакура открыла рот, чтобы выплюнуть ругательство, но в этот момент Итачи чуть отстранился и нагло, почти интимно, заправил выпавшую розовую прядь ей за ухо. Она едва успела дернуться, уходя от обжигающего прикосновения, а Итачи остро ухмыльнулся, откровенно забавляясь её реакцией.       — Если это угроза, Учиха…       — То ты — что? — перебил он, делая ещё один шаг вперед, хотя отступать ей было уже некуда: спина упиралась в холодную стену. — Подашь на меня в суд? Не смеши. Ни одно из твоих воспоминаний не будет точным. Ты забыла, в чьем кабинете находишься?       Сакура инстинктивно прищурилась, пытаясь осознать его слова, и в ту же секунду мир вокруг дрогнул. Тело внезапно стало ватным, чужим, а реальность поплыла перед глазами. Всё закончилось слишком быстро, оборвавшись фразой, прозвучавшей как финальный приговор:       — Отступись от лабораторий Орочимару, и завтра я отзову Реформу.       Иллюзия рассеялась с тихим звоном. Наваждение спало, и Сакура дезориентированно моргнула. Они оказались ровно там же, где и начинали: она стояла в дверях, сжимая кулаки, а Итачи вальяжно сидел в собственном кресле и с легкой полуулыбкой кивал ей на выход.       Тогда ей пришлось отступить. Но она проиграла лишь битву, а не войну. Их вражда тлела и вспыхивала искрами везде, где сталкивались его корысть и её влияние. Так продолжалось до тех пор, пока полгода назад Итачи не уехал с дипломатической миссией в столицу. Он пропал с радаров, и Сакура наконец-то смогла выдохнуть полной грудью.       Она искренне надеялась, что он не вернется.       Но он вернулся. И теперь снова превратился в проблему, требующую решения.       Харуно мотает головой, отряхивая наваждение прошлого. Быстрым, нервным движением поправляет волосы, собранные в высокий хвост на затылке, и заправляет выбившуюся челку за ухо. Она останавливается перед нужной дверью. Свободная рука автоматически, до побеления костяшек, вцепляется в край медицинского халата, пока вторая дважды стучит по темному дереву.       Ей отчаянно нужен какой-то внутренний якорь.       После короткого, глубокого, мать его, бархатного «Входи» Сакура нажимает на ручку и делает шаг вперед. Липкая неуверенность проходится холодной волной по позвоночнику, когда она переступает порог тускло освещенного кабинета.       В нос тут же ударяет запах старой бумаги, дорогого черного чая и чего-то неуловимо-острого — его личный аромат. В центре просторного помещения лежит мягкий персидский ковер, скрадывающий звуки. Вдоль стен выстроились массивные дубовые шкафы: некоторые забиты секретными файлами, в других виднеется сменная одежда, а на полках третьих покоятся странные, фонящие чакрой артефакты. Возле одного из стеллажей стоит неприлично роскошный диван из темного дерева с изумрудной бархатной обивкой.       А в центре всего этого обиталища теней, за тяжелым столом из массива дуба, сидит Учиха. Как всегда спокоен, словно водная гладь, но в черных радужках отчетливо пляшет снисходительная забава. Каждый раз, когда им приходится взаимодействовать, Сакуре кажется, что он развлекается, как сытый кот с пойманной мышью. Ему явно доставляет удовольствие наблюдать за ней, расставлять капканы, ловить, а затем отпускать. И как бы яростно она ни вырывалась, возникает стойкое ощущение, что все её шаги были просчитаны им еще до того, как она их сделала.       Ей определенно стоит научиться играть в шахматы.       — Присаживайся, — вместо приветствия Итачи плавным жестом указывает на диван.       Сакура хмурится, скептически оценивая предложение:       — Я думала, мы будем проводить испытание в лаборатории.       — В этом нет нужды. Место проведения никак не повлияет на чистоту результатов.       — Но это прямое нарушение регламента.       — Лаборатория находится за вот этой дверью, — с едва уловимым раздражением в голосе чеканит Итачи, указывая ладонью в сторону неприметной створки в стене. — По бумагам она является неотъемлемой частью моего кабинета. Поэтому фактически никакого нарушения нет.       — Ты всегда виртуозно умел обходить законы. Признай, что тебе просто нравится это делать.       — Нравится не совершать лишних телодвижений и экономить собственное время, обходя тупую бюрократию? Да, признаю. Арестуешь меня за это, Харуно?       — Правила есть правила. И ты их нарушаешь.       — Мы впустую тратим время. Может, лучше начнем?       Сакура недовольно фыркает, но всё же пересекает кабинет и опускается на край бархатного дивана, держа спину неестественно ровно. Итачи поднимается со своего места, прихватывает со стола небольшой деревянный ящик, подтаскивает тяжелое кресло и садится прямо напротив неё.       Атмосфера в комнате неуловимо меняется. Забава исчезает из его глаз, черты лица заостряются, становясь серьезными и сосредоточенными. Никаких лишних эмоций — только холодный профессионализм.       — Ты наверняка детально изучила технику и представляешь, что именно я буду делать, — ровным тоном произносит он, глядя ей прямо в глаза. Харуно коротко кивает. — Хорошо. Но я всё равно буду проговаривать каждое свое действие вслух. Для протокола.       — Я запишу их, — сухо уточняет Сакура.       Она достает из кармана халата диктофон, с щелчком нажимает на запись и ставит его на стеклянный столик, разделяющий их.       Итачи щелкает металлическими замками деревянного ящика. Внутри, на черном бархате, покоятся два небольших стеклянных флакона с густой, слегка мерцающей черной жидкостью — чакропроводящими чернилами — и тонкая кисть с серебряной рукоятью.       — Этап первый. Нанесение базового контура печати на ключевые точки циркуляции чакры, — ровным, лишенным интонаций голосом произносит он для диктофона.       Итачи закатывает рукав своей идеально выглаженной рубашки, обнажая бледное предплечье. Окунает кисть во флакон и быстрыми, выверенными движениями наносит на свое запястье сложную вязь символов. Сакура внимательно следит за каждым штрихом. Никаких колебаний, никакой лишней траты энергии. Завершив, Итачи коротко выдыхает, пуская импульс по своим каналам. Печать на секунду вспыхивает тусклым синеватым светом и впитывается под кожу, оставляя лишь бледный след, похожий на старую татуировку.       — Физиологические показатели в норме. Отторжения нет, — комментирует он в пространство и переводит глубокий, темный взгляд на нее. — Твоя очередь. Давай руку. Сакура сглатывает вязкую слюну, медленно стягивает край халата, обнажая левую руку, и протягивает ему запястье.       Его пальцы обхватывают её кисть. Кожа Итачи прохладная, почти ледяная, но в месте их соприкосновения Харуно тут же чувствует укол фантомного жара. Влажный ворс кисти касается её внутренней стороны запястья, там, где отчетливо бьется пульс. Каждый мазок отзывается легким покалыванием.       — Вторая точка — яремная ямка, — всё так же бесстрастно констатирует он.       Сакура замирает, когда Итачи, не отпуская её руки, подается вперед. Его лицо оказывается слишком близко. Она чувствует запах озона, чего-то морозного и терпкого, исходящий от него. Кисть скользит по основанию её шеи, вырисовывая символы прямо над бьющейся артерией.       Сакуре стоит титанических усилий не отшатнуться.       — Этап второй. Синхронизация и активация, — Итачи откладывает кисть. Его большой палец ложится прямо на свежую печать на её пульсе, а вторая рука накрывает символы на её шее. — Направь свою чакру навстречу моей.       Она делает вдох, концентрируясь. Их энергии сталкиваются.       И мир вокруг Сакуры взрывается.       В первую секунду ей кажется, что её окунули в кипяток. Резкий, обжигающий жар прошивает вены от запястья и шеи прямо к сердцу, а затем расползается по каждой нервной клетке. Она резко втягивает воздух, выгибая спину, пальцы судорожно впиваются в бархат дивана. Ткань, еще минуту назад казавшаяся мягкой, теперь ощущается как грубая мешковина, царапающая чувствительную кожу сквозь тонкую блузку.       — У-учиха… — выдыхает она. Собственный голос звучит в её ушах слишком громко, отдаваясь эхом в черепе.       Гудение ламп под потолком превращается в невыносимый треск. Воздух в кабинете становится густым, тяжелым, он давит на грудь. Каждое трение одежды о тело отдается электрическим разрядом. Кожа горит, превратившись в один сплошной, оголенный нерв.       А затем приходит нечто иное. Глубоко в мышцах, там, где только что бушевал огонь, начинает разливаться тяжелая, тягучая патока. Знакомое, но гипертрофированное чувство — как жгучая боль от молочной кислоты после изнурительной многочасовой тренировки, только эта химия бьет прямо по мозгам. Мысли путаются, теряют форму, а на язык просится что-то неконтролируемое, откровенное.       Она хочет крикнуть «Останови это!», но её рот приоткрывается, и с губ срывается влажный, хриплый стон: — Мне… мне так горячо. Слишком.       Сакура с ужасом округляет глаза. Она не хотела этого говорить. Она хотела отдать приказ, возмутиться, но тело предало её, выдав наружу самую примитивную, голую правду её физического состояния.       Итачи не убирает рук. Напротив, его большой палец медленно, почти ласково поглаживает её пульс. И от этого невесомого прикосновения по позвоночнику Сакуры бьет такая мощная волна удовольствия, что у неё подкашиваются колени, благо она сидит.       Профессиональная, холодная маска на лице Учихи дает трещину. В черных глазах вспыхивает нечто темное, голодное и хищное. Он плавно, не разрывая зрительного контакта, тянется свободной рукой к столику.       Щелк. Красный огонек на диктофоне гаснет.       Тишина в кабинете становится оглушительной, почти осязаемой.       — Запись нам больше не понадобится, — голос Итачи меняется. Официальный тон исчезает, оставляя после себя лишь низкий, вибрирующий рокот, от которого низ живота Сакуры скручивает тугим, горячим узлом.       Она пытается отдернуть руку, но длинные пальцы смыкаются на её запястье стальным капканом. Хватка грубая, почти до синяков, но из-за нанесенной печати это давление взрывается под кожей ослепительной вспышкой дурманящего удовольствия. Сакура судорожно выдыхает, ненавидя то, как предательски дрогнули её плечи.       — Это… это не по протоколу, — язык еле ворочается, во рту пересохло. Паника бьется в груди птицей, но мгновенно тонет в густом химическом мареве. — Что за штамм ты использовал?       Итачи склоняется ближе. От него пахнет черным чаем, морозной свежестью и чем-то неуловимо-хищным.       — Семнадцатый экспериментальный, — спокойно констатирует он, но его большой палец медленно, с пугающей лаской очерчивает пульсирующую вену на её руке. — Я не упоминал о нём в отчетах, Харуно. Побочный эффект первого этапа — абсолютная сенсорная перегрузка. Твой организм сейчас в шоке генерирует колоссальную дозу гормонов, создавая биологическую сыворотку правды. Соврешь — получишь мышечный спазм, от которого тебя вывернет. Скажешь правду — получишь незабываемые ощущения.       Он смещает ладонь на затылок, зарываясь пальцами в розовые пряди. Ощущение такое острое, что девушка невольно откидывает голову назад.       — Зачем? — всхлипывает она.       — Потому что я ненавидел тебя, — чеканит он, и в его черных глазах вспыхивает неподдельная, темная ярость. — Ненавидел за то, что ты была везде. Куда бы я ни посмотрел, куда бы ни попытался внедрить своих людей — везде была твоя правильная, упрямая физиономия. Заноза в каждом моем плане. Девчонка, возомнившая, что может тягаться со мной.       Он склоняется еще ближе, его дыхание обжигает её щеку, заставляя волоски на теле встать дыбом.       — Я наблюдал за тобой. Изучал каждый твой шаг, каждую гребаную привычку, каждую слабую точку, чтобы наконец сломать и убрать с дороги. Но вместо этого… — челюсти Итачи сжимаются. — Ты сама залезла в эту клетку, Харуно. Если бы не твое маниакальное упрямство, если бы ты не лезла в мои дела, ты бы сейчас здесь не сидела. Ты сама пришла ко мне в руки.       — Какой же ты мерзкий, меня от тебя тошнит, — выплевывает она, вскидывая подбородок.       В ту же секунду легкие прошивает острая, режущая боль, словно внутрь плеснули битое стекло. Сакура захлебывается криком, сгибаясь пополам, но Итачи перехватывает её, намертво вжимая в свою грудь. Организм безжалостно карает её за ложь, а тепло его тела тут же гасит спазм, заменяя его сокрушительной волной неподдельного, сладкого удовольствия.       — Не лги себе. Не под этой печатью, — его шепот обжигает ухо. Он приподнимает её лицо за подбородок. — Ты прячешься за своей ненавистью, потому что не можешь вспомнить.       — Вспомнить что?! — со слезами на глазах выплевывает она. Боль отступает, оставляя после себя пульсирующую, болезненную пустоту, требующую заполнения.       — То, что я заставил тебя забыть. Смотри на меня.       Она инстинктивно поднимает глаза и натыкается на активированный Шаринган. Три томоэ вращаются с безупречной, механической точностью.       Мир реального кабинета стирается без звука.       Холод. В лицо бьет стена ледяного дождя. Крыша административного корпуса. Небо черное, как деготь. Сакура задыхается — не от бега по мокрым черепицам, а от глухого бешенства. Двадцать минут назад на Совете Итачи одним словом заблокировал её проект независимого медицинского аудита в тюрьмах Учих. И просто ушел. А она бросилась за ним, чтобы высказать всё в лицо.       — Твои псы забивают людей в допросных до смерти! — её крик почти тонет в шуме ливня. Итачи останавливается у края крыши. На нем темный плащ, вода стекает по бесстрастному лицу. Он оборачивается и смотрит на нее с ледяным превосходством. — Мои псы, Харуно, выбивают информацию, благодаря которой ты спишь в теплой постели. Аудит отклонен. Иди домой. Это снисходительное безразличие срывает ей резьбу. Сакура бросается вперед. Рука, напитанная чакрой, летит ему в затылок — удар, способный проломить бетон. Но Итачи даже не оборачивается. Смещается на дюйм, перехватывает её запястье, делает подсечку — и мир переворачивается. В следующую секунду Сакура с глухим ударом впечатывается спиной в кирпичную трубу. Воздух со свистом покидает легкие. Итачи прижимает её к стене, фиксируя обе руки над её головой.       — От тебя слишком много шума, — ровно произносит он, но его голос звучит глуше обычного.       Сакура дергается, пытаясь вырваться, тяжело вздымающаяся грудь трется о его промокшую рубашку. Они замирают. Воздух между ними внезапно становится раскаленным, тяжелым, несмотря на ледяной ливень. Взгляд Итачи падает на её губы. Непроницаемая броня дает трещину, обнажая то, что он скрывал даже от самого себя. Ненависть в зеленых глазах сталкивается с чем-то невероятно темным и голодным в его черных. Это точка невозврата. Они осознают это в единую долю секунды, и обоих накрывает первобытный ужас.       Рубеж пройден.       Итачи словно ломается изнутри. Он впивается в её губы отчаянно, как задыхающийся. Это не поцелуй. Это абсолютная капитуляция. Зубы жестко сталкиваются, вкус крови мешается с дождевой водой. Сакура должна была ударить его, вырваться, возненавидеть еще сильнее. Но внутри срывается чека. Ужас сменяется больной, разрушительной гравитацией. Она отвечает так же агрессивно, кусая его губы, тянется к нему, выпрашивая больше.       Итачи сам отрывается от нее. Дышит тяжело, загнанно, словно после тяжелого боя. В его глазах — осознание собственной фатальной уязвимости. Он потерял контроль над собой и над ней. — Брак в расчетах, — хрипло констатирует он, и Шаринган вспыхивает алым. — Забудь об этом. Иллюзия рассыпается пылью.       Сакура судорожно втягивает воздух, возвращаясь в полумрак кабинета на минус третьем. Её колотит. Воспоминание, усиленное печатью, бьет по оголенным нервам кувалдой.       Она с силой отталкивает Итачи, вжимаясь в спинку дивана.       — Это ложь! — отчаянно мотает головой Харуно. — Очередное иллюзорное дерьмо! Ты просто залез мне в голову и извратил всё под себя! Я никогда...       Слово застревает в горле. Спазм такой силы скручивает её ребра, что перед глазами темнеет. Сакура глухо вскрикивает, хватаясь за грудь, и падает на колени, но Итачи не дает ей коснуться пола. Он рывком поднимает её и возвращает на диван, нависая сверху.       — Не пытайся обмануть себя, Сакура, — безжалостно произносит он, глядя, как она корчится от боли, нанесенной самой себе. — То, что ты чувствуешь — это твое собственное тело, которое говорит, что ты лжешь.       Итачи берет её лицо обеими руками, заставляя смотреть в глаза.       — Скажи мне, что ты испытываешь ко мне только ненависть. Скажи, что тебе противно то, что произошло на крыше. Скажи, что тебе противны мои руки на твоем теле. Давай!       Она открывает рот, чтобы выплюнуть гордое "да", но не может вымолвить ни звука. Мышцы живота сводит судорогой, предвещающей новую волну агонии. Слезы бессилия выступают на глазах.       — Отвечай, — требует он, и в этом приказе нет ни капли жалости. Только холодная жажда правды.       — Нет... — ломается она, всхлипывая. Боль мгновенно исчезает, уступая место раскаленной, дурманящей эйфории, от которой кружится голова. — Я... я ненавижу себя за то, что думала о тебе всё это время.       Он тяжело дышит, Шаринган погас. Но сейчас на лице Итачи нет той ледяной маски идеального политика. Его взгляд прикован к её губам с откровенной, ломающей изнутри жаждой.       — Я стер твои воспоминания, потому что знал: эта уязвимость уничтожит нас обоих, — его голос звучит низко, почти надломленно. — Я заставил тебя забыть. И хотел забыть сам. Но не смог. Это стало моим проклятием, Харуно. Я помнил твой вкус каждый проклятый день, пока ты играла в свою правильную войну против меня.       Он отпускает её запястье, но Сакура не двигается. Её трясет. Тело сводит от желания прикоснуться к нему, закончить то, что было оборвано под тем ливнем.       — И что теперь? — шепчет она сорванным голосом.       — Теперь ты не сможешь лгать, — Итачи подается вперед, опираясь ладонями о диван по обе стороны от её бедер. Дистанция между ними стирается до миллиметров. — Скажи мне правду, Сакура. Чего ты хочешь?       Она смотрит в его черные глаза, в которых сейчас плещется та же одержимость, что сводит с ума её саму. Попытаться сказать «нет» — значит разорвать себе связки. Но она больше не хочет сопротивляться.       Сакура подается вперед, сама вцепляясь побелевшими пальцами в лацканы его рубашки, и выдыхает прямо в его губы: — Я хочу, чтобы ты закончил то, что начал на той крыше.       — Значит, ты хочешь меня, — утверждает он. Это не вопрос.       Сакура стискивает зубы, пытаясь удержать последний бастион своей гордости, но печать на шее пульсирует синим предупреждающим огнем.       — Да, — шепчет она, сдаваясь.       В глазах Итачи вспыхивает мрачное торжество. Он не тратит больше ни секунды на слова. Его губы обрушиваются на её рот — властно, жестко, стирая грань между их враждой и потерей контроля.       Воздух в кабинете становится густым, как патока. Итачи вжимает Сакуру в изумрудный бархат дивана, его бедра безапелляционно фиксируют её ноги. Медицинский халат давно слетел на пол. Блузка не выдерживает натиска: Итачи не тратит время на пуговицы, ткань трещит и рвется, обнажая тяжело вздымающуюся грудь и чувствительную кожу, покрытую мурашками. Он проводит ладонью от её талии вверх, жестко сминая ребра, и Сакура выгибается дугой, издавая громкий, бесстыдный стон.       Итачи вдруг замирает, нависая над ней. Он перехватывает её дрожащую ладонь и прижимает к своему запястью, туда, где на бледной коже синим горит точно такая же вязь символов. Его сердце бьется так же бешено, как её.       — Ты ведь помнишь, кому я нанес первую печать? — его голос превращается в опасный шепот. — Моя кровь сейчас горит тем же самым ядом. Я чувствую каждый миллиметр того же пожара, что и ты. Разница лишь в том, что я, в отличие от тебя, не пытаюсь с этим бороться.       Он резко скользит рукой вниз, одним движением срывая с неё ремень. Металлическая молния на строгих брюках расходится с режущим слух звуком. В каждом его действии читается сорванное терпение.       Сакура не выдерживает накала. Очередная волна эндорфинового шторма заставляет её выгнуться, и с губ срывается громкий, отчаянный вскрик удовольствия.       Его пальцы с силой зарываются в розовые пряди на затылке, оттягивая голову назад и подставляя беззащитную шею под удар. Девушка судорожно зажимает рот свободной ладонью, пытаясь подавить рвущиеся наружу звуки — бьющийся в агонии разум внезапно напоминает, что за этой дверью коридоры Резиденции, её карьера и безупречная репутация.       Но Итачи это совершенно не устраивает. Он жестко перехватывает её запястье, силой отводя руку от лица, и сплетает их пальцы, пригвождая к спинке дивана. Воздух в кабинете на секунду уплотняется — по стенам пробегает едва заметная рябь барьера тишины.       — Не прячься, — низко, прямо в приоткрытые губы рычит он, кусая в изгиб шеи, там, где бешено бьется пульс. — Я поставил заглушку. Можешь хоть сорвать голос, Харуно. Здесь я устанавливаю правила. И я хочу слышать тебя.       Сакура сдавленно скулит, впиваясь зубами в собственную нижнюю губу до вкуса железа.       Свободная рука Итачи уверенно, властно ложится на обнаженное бедро и ныряет глубже, находя нужную ему влажную, жаркую плоть. Он не церемонится, даже не снимает с неё белье, только отодвигает лоскут ткани и проникает в неё сразу двумя пальцами, как раскаленный нож в теплое масло. Это уничтожает её, выворачивает, и она, не в силах сдерживаться, громко всхлипывает, подаваясь его пальцам навстречу.       — Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас, — требует он. — Говори. Я хочу слышать.       Угроза кроется в самом его тоне. Для измученной сенсорной перегрузкой нервной системы это давление равносильно пытке.       — Я сгораю… — хрипит она, извиваясь под ним. — Дьявол, Учиха, я просто сгораю…       — Тогда гори для меня, — цедит он.       Итачи бескомпромиссно впивается в её рот, затыкая следующий стон глубоким, влажным поцелуем, и безжалостно сметает последние преграды из ткани, выводит пальцы и спускает брюки, чтобы смазать член её влагой и войти сразу на всю длину, до упора.       Срывая с неё очердной, громкий хныкающий стон.       Каждое его движение — резкое, до краев наполненное собственнической яростью — выбивает из легких остатки кислорода. Бархат грубо трется об обнаженную спину, но этот дискомфорт мгновенно тонет в раскаленной лаве, текущей по венам. Это больше не равноправная схватка. Это животная, первобытная потребность подчинить и быть подчиненной.       Мужчина задает жесткий, рваный ритм. В нем нет ни капли нежности, только глухой, отчаянный голод человека, который два года держал себя на цепи. Тяжелая капля пота с его лба падает ей на ключицу, обжигая разгоряченную кожу.       — Смотри на меня, — хрипло приказывает он сквозь стиснутые зубы. Очередной сокрушительный выпад заставляет её выгнуться дугой, чудом подавляя высокий стон. — Я сказал, открой глаза, Харуно.       Она с трудом размыкает отяжелевшие веки. Зелень радужек затоплена влагой эйфории и абсолютно темным, слепым желанием.       — Тебе ведь это нравится, — рычит Итачи. Он нарочито сбавляет темп, превращая происходящее в тягучую, сводящую с ума пытку. Он не собирается останавливаться — его самого трясет от напряжения, но он намеренно удерживает её на краю, лишая спасительной разрядки. — Нравится, когда я забираю у тебя контроль. Когда ты абсолютно беспомощна.       — Нет... — выдавливает Сакура. Она упрямая. Она не сдастся так просто.       Но тело мгновенно карает за ложь. Мышцы сводит мучительным спазмом, и она сгибается, задыхаясь от боли. Учиха хладнокровно наблюдает, как её ломает собственная гордость, хотя челюсти свело от титанического усилия держать этот медленный, мучительный для них обоих ритм.       — Не смей врать мне под моей же печатью, — обжигает он её ухо шепотом. — Отвечай. Я не дам тебе кончить, пока не услышу правду.       Он делает одно резкое, глубокое движение, заставляя девушку вскрикнуть, и снова переходит на убийственную медлительность. Издевательство чистой воды. Пульсация печати становится невыносимой, выжигая остатки сопротивления.       — Да, черт возьми, — выкрикивает Сакура, наконец ломаясь, задыхаясь от накатывающей волны. — Дьявол, да!       — Скажи это, — требует он, снова ускоряя темп до предела, от которого кружится голова, а звуки сливаются в белый шум. — Признай, что проиграла эту партию.       Она отчаянно мотает головой. Признать поражение? Ему?! Харуно сжимает кулаки, пытаясь удержать последний бастион своего «я». Спазм от подавленной правды бьет по ребрам, перехватывая дыхание. Итачи видит это сопротивление. Перехватывает её за бедра и бьет по самой уязвимой точке, доводя до звенящего пика, и снова удерживает за секунду до падения.       — Я... я... — судорожно захлебывается она воздухом, понимая, что либо скажет правду, либо сойдет с ума от этой пытки. — Я проиграла, Итачи, вместе с тобой. Мы… ах… оба проиграли.       Абсолютная, голая правда становится последним триггером. Итачи издает глухой, звериный рык. Он жестко обхватывает её, притягивая к себе еще плотнее для финального, бескомпромиссного рывка.       Сенсорная перегрузка взрывается. Сакура срывается на сдавленный, звонкий крик, теряясь в ослепительной вспышке оргазма, который прошивает тело от макушки до кончиков пальцев ног. Секундой позже Учиха содрогается над ней, окончательно сдаваясь собственной одержимости и утыкаясь лицом в изгиб пропитанной влагой шеи.       Тишину кабинета нарушает только хриплое, рваное дыхание на двоих.       Эндорфиновый пожар, бушевавший в венах, начинает медленно, неохотно затухать, оставляя после себя тяжелую, тягучую слабость. Сакура лежит на смятом бархате дивана, запрокинув голову. Кожа блестит от испарины, волосы растрепались, а на ключицах уже наливаются темно-багровые метки. Печать на запястье пульсирует всё реже, синеватое свечение тускнеет, возвращая способность ясно мыслить.       Мужчина не отстраняется. Нависает над ней, опираясь предплечьями по обе стороны от плеч. В его глазах сейчас нет ни политики, ни клановых интриг, только темная, тяжелая сытость хищника, который наконец-то настиг свою добычу.       Он лениво проводит большим пальцем по её припухшим, искусанным губам.       — Шах и мат, Харуно, — низкий голос с легкой хрипотцой вибрирует прямо у неё в груди.       Сакура сглатывает пересохшим горлом. Мышцы ноют от фантомного напряжения, тело всё еще мелко подрагивает. Разум возвращается, принося с собой осознание того, какую катастрофическую черту они только что переступили. Она — борец за правду и справедливость. Он — чертов дьявол, правящий адом.       Вместо борьбы на политическом поле они разорвали друг на друге одежду на минус третьем этаже.       — Ты жульничал, Учиха, — выдыхает она. Боль в груди не появляется — это уже не ложь, а констатация факта. — Накачал меня этой дрянью.       Итачи усмехается. Коротко, без тени раскаяния.       — Я лишь ускорил неизбежное. Ты бы и дальше бегала от меня, пока мы не поубивали бы друг друга. Я сэкономил нам обоим время.       Он склоняется ниже, обжигая дыханием её ухо.       — И ты не жалеешь ни об одной секунде.       Она хочет огрызнуться, сказать, что это была ошибка. Но слова застревают в горле. Девушка смотрит в его глаза и понимает: он прав. Дьявол снова всё просчитал.       Сакура медленно поднимает мелко дрожащую руку и, цепляясь пальцами за воротник смятой рубашки, заставляет мужчину встретиться с ней взглядом. В зеленых радужках больше нет паники — только холодная, отчаянная решимость человека, которому больше нечего терять.       — Если ты думаешь, что после этого я отступлюсь от независимого медицинского аудита Полиции, ты крупно просчитался, — чеканит она.       Итачи замирает на секунду, а затем его губы растягиваются в искренней, опасной ухмылке. Он в восторге. Пешка, ставшая королевой, не собиралась покидать доску.       — Я бы сильно расстроился, если бы ты сдалась так легко, — он перехватывает её руку и прижимается губами к пульсу, прямо поверх потухшей печати. — Завтра в десять утра у нас совещание по бюджету Полиции. Постарайся не опоздать, Советник Харуно.       — Иди к черту, Господин Учиха, — выдыхает она, подаваясь навстречу для последнего, короткого поцелуя, который больше похож на скрепление сделки с дьяволом.