Изнемог

А почему я вообще должен стараться? Почему я? Почему не… почему не кто-то другой? Почему он выбрал меня? Вопросительный вихрь, к которому Уилл привык. Мир снаружи выглядел обычным, слишком обычным, будто всё, что с ним случилось, было лишь дурным сном. Но это не было сном. Иногда прошлое не уходит. Оно просто становится тише. Он чувствовал себя как дом, в котором когда-то бушевал пожар. Снаружи стояли стены, но внутри всё было чёрным от копоти. Люди вокруг улыбались, звали гулять, строили планы, а он… он словно смотрел на них через стекло. Ему казалось, что он застрял между мирами: не там, где раньше, но и не здесь полностью. Воспоминания о тьме, холоде и одиночестве иногда накатывали так резко, что перехватывало дыхание.  И в какой-то момент в голове вдруг стало непривычно ясно, а вместо старого вихря осталась лишь одна мысль. Ужасная, абсолютно эгоистичная по отношению ко… всем. Почему бы не закончить все?  Звучит легко, даже слишком. Уилл медленно прикрыл глаза, ожидая продолжение этой мысли. Что-то по типу: «Ты ошибаешься, приди в себя!». Но ничего не было. Внутри звенела пустота. Слезы потекли градом, но он не знал, почему вообще плачет. Он не станет прощаться, не станет писать писем. Ничего никому не скажет. Байерс, вытирая мокрую дорожку с неким презрением к самому себе, поднялся и подошел к шкафу. Какого черта там вообще делает веревка Уилл не знал. Молча собирая все, что нужно, он предвкушал облегчение, которое жаждал. Жаждал, когда сны затрагивали прошлое. Всю ту грязь, что он пережил, что пережили его близкие из-за него. Он винил себя. Он изнемог. Уилл решил сделать это в своей комнате. Ну а где же еще? Хотя он задумывался о том, чтобы пойти в гостиную и… К слову, он был готов. Жесткая веревка неприятно натирала пальцы, табуретка шаталась у него под ногами, и Уиллу захотелось засмеяться: он даже уйти нормально не может. Но все таки, глядя наверх, он завязывает петлю. Взбирается на табуретку, выдыхает. Представляет, как разотрет его шею чертова веревка, или что-то пойдет не по плану.  Уилл накидывает петлю на себя, не решаясь повиснуть.  И в тот самый момент, когда он решает слезть, сжечь веревку, сломать то, на чем стоит, он видит перед собой небесно-голубые, слепящие своим светом глаза, смотрящие с презрительной усмешкой и отвращением. — Ты так слаб. Так жалок, — звучит хриплый, издевательски мягкий голос. — Не истязай себя, покончи с этим. Генри улыбается и переводит взгляд на табуретку. …И когда Байерс перестает чувствовать под собой всякую опору, веревка бережно обнимает его шею, блондин исчезает, а вместе с тем и жизнь, некогда кипящая в «жизнерадостном» юноше. Да, может, он и сдался. Но теперь все будет хорошо.   Теперь точно…