Товар

Я сидел в детской песочнице и – от греха подальше – смотрел себе под ноги. Было шумно от детского хохота — звонкого, неестественно весёлого. Песок был холодным, ещё не просохшим до конца после зимы, и лип к ладоням мелкими серыми крупинками.  Как они только не обращают внимание на них? Здесь были даже специальные зрительские места для желающих поглядеть на товар вживую. Серые пластиковые кресла амфитеатром поднимались вдоль забора — удобно, с хорошим обзором. Яркий свет слепил. Весеннее солнце приятно пригревало после холодной зимы.  Оно ложилось на лицо тёплыми пятнами, заставляло жмуриться и почти забывать о том, где мы находимся. Почти. Надо сказать, зима была здесь прямо-таки зверская – дважды переболел и чуть не умер. Температура под сорок, воспаленный бред, равнодушные лица воспитателей, которые просто ставили галочку в журнале. И вот теперь весна. Первое тепло. И странное, почти болезненное ощущение, что можно выдохнуть. Абсурдность ситуации уже мало волновала: Да, мне двадцать три. Да, я в теле тринадцатилетнего ребенка.  — Дан, пойдем к нам! Сейчас будем играть в футбол! – звонким голосом позвал рыжий мальчик с удивительными голубыми глазами, которого я не смог отпугнуть своим малообщительным характером.  Макс. Точнее, Максимилиан. Тут все имели такие пафосные имена: кое-кто наделил нас всех новыми, более "высокопоэтичными", отбросив старые, как изношенную обувь. Хотя, когда возникала необходимость окликнуть, использовали только номер. Про коэффициент полезнего действия тут не слышали. — Какой футбол, тупица! Сегодня, если ты не забыл, девочки выбирают игры, — едко бросила шипастая стервочка из женской половины. Шатенка с веснушками на фарфоровой коже. — Будет модельное шоу! Ваша задача только хлопать. И не открывать рты! Не смотреть на эту фурию было невозможно. Красавицей растет. — Может, как-нибудь договоримся? – увидев ухмылку на лице девчонки, этот оборвыш обернулся вновь ко мне, — Дан, уйми их, только твой ум спасет наш мужской коллектив от женского порабощения. Каких слов нахватался. И всё от меня. Излишнее внимание здесь было не то чтобы нежелательно, я бы сказал – смертельно. Но, в погоне за знаниями об окружающем мире, сам допустил происходящее. Стоило руководителю группы понять, что некогда тихий и запуганный мальчик оказался тихим, но гениальным ребёнком — всё пошло наперекосяк.  Его звали Яков Алексеевич, он носил очки в толстой оправе и никогда не повышал голоса. Именно он первым заметил, что я решаю задачи старших классов, хотя числюсь в третьем. Именно он улыбнулся тогда — такой тёплой, почти отеческой улыбкой. И именно из-за этой улыбки я сейчас стараюсь не поднимать глаз. Я сначала даже не понял своей ошибки. Меня гнал страх неизвестности: я пропадал за учебниками, пытаясь выяснить, где я оказался и что мне делать, или же просто пытался абстрагироваться от своего попадания туда, где люди – скот на убой. А когда понял (мне подсказали, никогда не забуду того славного работника-санитара), перестал так глупо демонстрировать свою не по годам развитую натуру на занятиях. Правда, на тот момент меня уже перекинули в учебную группу с детьми постарше. В класс, где окна выходили не на игровую площадку, а на глухой бетонный забор. «Дурак!», - скажете вы. И будете правы. В прошлой жизни я почти наслаждался вниманием к своей персоне, но в этой... одним словом, лишний раз и глаза поднимать опасался. — Хватит мельтешить, — вяло бросил я. Снова ночь не спал из-за одного справочника по физике, который мне удалось стянуть из библиотеки. Нормальный сон я потерял сразу после первого увиденного «доказательства» попадания, — Просто объедините игры. — ...о, так можно разве?... —....вряд ли, слишком разные игры... —....ага, ерунда получится... — И как ты себе это представляешь, гений? — саркастично полюбопытствовала лучшая подружка Деборы. Габриэла мало уступала ей в стервозности.  Если девяносто пять процентов детей становились зашуганными после первого опыта общения с хозяином, то оставшиеся пять – обрастали шипами.  Или как Макс - полностью абстрагировались от плохого опыта, рискуя заработать диссоциальное расстройство личности и радовались материальным благам, полученным от своего хозяина. У Макса была новая куртка и планшет. Да и зиму он, как и девочки, прожил, а не пережил. Не задавая лишних вопросов, он просто радовался — громко, по-детски, но почти истерично. Я пытался психологическими разговорами остановить процесс. Кажется, безрезультатно. Дети здесь взрослели быстро, но ломались — ещё быстрее. — Очень просто, Габи, — я встал в немаленький для своего возраста рост, встряхнул чёрными, как ночь, растрёпанными волосами — давно не стригся, и они лезли в глаза, — отбросил лопатку и поднял на неё разноцветные глаза.  Она, как обычно, стушевалась. Отвела взгляд, сделала вид, что что-то рассматривает на асфальте. Ладно. Поиграем. Полгода меня не трогали — и сегодня пронесёт. — Мальчики делятся на две футбольные команды. Соответственно, девочки — тоже. Но уже в команды поддержки выбранной футбольной команды. Уровень собственного влияния на умы понимаешь вот в такие моменты: тишина на поле стояла оглушительная (не раз развлекал детей стоящими играми: не судите меня, многие здесь нуждались в простых детских вещах). Поэтому меня всегда слушали. Но первое правило этого места: заметный — значит, следующий. — Перед игрой девочки исполняют танец в честь собственных игроков, — продолжал я, стараясь говорить быстро, будто читал скучную инструкцию. — Это добавляет балл той мужской команде, женская команда которых будет креативней. При каждом голе мяч из ворот забирает девочка той команды, которая его забила. Погнали? Девочки переглянулись. Дебора скрестила руки на груди и прищурилась (пытается найти подвох). Рядом с ней Габи что-то зашептала ей на ухо. Макс замер, приоткрыв рот, и я видел, как в его голубых глазах разгорается азарт. Общий вердикт вынесла шатенка. Она разжала скрещённые руки, поправила хвост и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах была смесь уважения и раздражения — как у кошки, которую погладили против шерсти, но которой, чёрт возьми, это понравилось. — В принципе, звучит неплохо, – медленно, словно нехотя протянула она, — Твоя взяла, Даниэль. Давайте.  По площадке прошелся взбудораженный гомон. Эту девчонку фиг сдвинешь с места, так что мальчики были "и в шоке, и в радости".  Макс подпрыгнул на месте и чуть не сбил с ног стоящего рядом веснушчатого Мишу (Михаэля). — Просто обожаю, когда ты в таком настроении! – взволнованно выкрикнул Макс. — Ты в противоположной команде, дурень, — отрезал я. Этого крикуна в собственной команде я не вынесу. — Не будь столь жесток!!! — завопил блондин, но я уже отвернулся и пошёл к воротам, на ходу закатывая рукава слишком большой кофты. Песок хрустел под ногами. Я чувствовал спиной чужие взгляды и знал, что только что сделал ещё одну глупость — лишний раз напомнил о себе тем, кого лучше не провоцировать. Но постоянно прятаться – тоже не вариант.  *** Мы разошлись по командам. Жребий оказался ко мне благосклонен: я получил себе в помощь молчаливого Игоря, вечно сонного Эмиля и двух шустрых новичков, которых привезли только на днях. В команде Макса оказались все остальные «тяжеловесы» — те, кто был крупнее и старше нас по возрасту. Дебора застыла с выражением оскорбленной королевы, когда судья-воспитатель развел их с Габи по разным углам площадки. — Это ошибка, — процедила она, сверкнув глазами в сторону импровизированного жребия. — Мы всегда вместе. — Сегодня случай решил иначе, — равнодушно пожал плечами воспитатель. — Правила есть правила. Габриэла стояла напротив меня, на стороне моей команды, и вид у нее был такой, словно ее сослали в Сибирь. Белоснежное лицо с фарфоровым румянцем на скулах выражало крайнюю степень неудовольствия. Тонкие, почти аристократически очерченные брови сошлись к переносице, а губы цвета спелой вишни сжались в тонкую нить. — Не думай, что я буду для тебя стараться, — бросила она мне, проходя мимо. — Дебора моя подруга. — Делай что хочешь, — ответил я, не глядя на нее. Дети здесь все были… неестественно красивыми. Словно кто-то с огромным вкусом и совершенно холодным сердцем собрал коллекцию самых совершенных образцов. И теперь я смотрел на них каждый день, пытаясь не замечать этой жутковатой, кукольной правильности черт.  И красота послужила одним из факторов, из-за которых мы оказались в белой группе.  Дети тут были разделены по определенным характеристикам. Критерии были разнообразные: здоровье, качество крови, генетические склонности, внешность. Нас поделили по цветам, образуя четыре группы, — чёрную, красную, жёлтую и белую, — и всех нас объединяла кровь, которую каждая группа сдавала исправно и безропотно, но лишь для белых этот дар становился проклятием иного рода. Чёрные и красные отдавали свою кровь по каплям, мерно, как доят корову, и их удел — быть расходным материалом для голодных низших вампиров. Жёлтые поставляли кровь более изысканную, предназначенную для вампиров средней руки. Мы же, белые, сдавали не кровь — мы сдавали себя целиком, потому что высшая знать не пьёт из пробирок, она пирует, и нас, самых красивых (высший вампир не будет жрать кривого ребёнка, даже если у того нектар вместо плазмы), забирали домой, выпивали на балах. Не говорите, что это бред. Сам знаю. Но вернемся к нашим баранам. Макс, мой противник на поле, был похож на скандинавского принца из старых саг: огненно-рыжие волосы, которые ветер трепал, как знамя, и глаза цвета бездонного неба — такие яркие, что казалось, они светятся изнутри. Дебора на противоположной стороне — жгучая шатенка с матовой, словно фарфоровой кожей без единой поры. Ее веснушки больше походили на художественную роспись. А Габи… Габи была другой. Если Дебора — пламя, то Габриэла — лед. Волосы пепельно-русые, с холодным серебристым отливом, который редко встречается в природе. Кожа настолько белая, что на солнце казалась почти прозрачной, и на висках просвечивала голубоватая сетка вен. Глаза — серо-зеленые, с вертикальными зрачками, как у кошки, если смотреть под определенным углом. Макс смотрел на меня с противоположной стороны площадки с улыбкой до ушей. Он был уверен в своей победе. Девочки тем временем, визжа и споря, наконец разбились на две группы поддержки. Мою команду «украсили» две скромные новенькие, которые еще толком не освоились в этом месте. Если бы не Габриэла, все было бы даже более, чем печально. — Твои танцовщицы выглядят так, будто их ведут на казнь, — крикнул мне Макс, подбрасывая ногой мяч. — Может, сдашься сразу, чтобы не позориться? Я ничего не ответил. Я смотрел на мяч. В прошлой жизни я играл на первенство области, меня называли «соображалой» команды, потому что я компенсировал недостаток взрывной мощи быстрыми расчетами. Здесь же, в этом ослабленном кровопотерей детском теле, я был вынужден учиться всему заново. Но мышцы помнили. Интуиция помнила. Судья (им оказался один из младших воспитателей, который любил баловать нас такими «вольностями») дал свисток. Первые минуты были сумбурными. Макс, привыкший давить массой, рванул вперед, не глядя на партнеров. Я же остался в центре поля, двигаясь короткими, экономными перемещениями. Я смотрел не на мяч, а на спины игроков. На то, как Макс перекрикивается со своим защитником. На то, как новички в моей команде мечутся, теряя позицию. — Дан! — закричал Игорь, перехватив мяч. Он попытался отдать пас, но его зажали двое. Я переметнулся туда, куда по расчетам отлетел бы вскоре мяч. Секунда — и мяч у моих ног. Земля под подошвами кед ощущалась продолжением тела. Я почувствовал тот самый давно забытый холодок в груди.  Азарт. Макс бросился на меня, широко расставив руки, как это делают все дети, пытаясь перекрыть весь обзор. Это было смешно. Я сместил корпус влево, заставив его поверить в ложный замах, и прошел справа. — Да чтоб тебя! — выдохнул он, пытаясь развернуться, но я уже отдал пас. Игра ускорилась. Я старался не брать на себя лишнего, «разогревая» новичков простыми передачами. Им нужно было поверить, что они могут играть с «монстрами» на равных. Стоило робкому мальчику по имени Тим забить первый гол после моей разрезающей передачи на скорости, начались первые изменения. Страх ушел, уступив место радости. Ну, наконец-то. Судья свистнул. — Гол! Забирает девочка команды поддержки! На моей стороне воцарилась паника. Новенькие девочки переглядывались, не зная, кому выходить. Алиса вообще спряталась за спину Габи, делая вид, что ее не существует. А Габриэла… Габриэла медленно повернула голову, окинула взглядом свою «группу поддержки» и, кажется, приняла какое-то решение. Она вышла вперед. Плечи расправлены, подбородок приподнят, каждый шаг — бедро вперед, носок в пол, взгляд прямо перед собой.  Выражение лица при этом оставалось ледяным: ни улыбки, ни заинтересованности. Только легкая скука, словно все происходящее — ниже ее достоинства. Она подошла к мячу, наклонилась — медленно, плавно, как в замедленной съемке — и взяла его кончиками пальцев, словно это не грязный мяч, а хрустальная ваза. Развернулась. Пошла обратно. Хлопнула Дебора. За ней захлопали остальные. Сначала моя команда — Игорь, Эмиль, Тим, — потом, нехотя, игроки с противоположной стороны. Макс, не имея возможности отрицать очевидное, тоже хлопал. Даже воспитатель, обычно бесстрастный, отбил несколько тактов. Габи вернулась на свое место, держа мяч под мышкой, и бросила его вратарю уже без всякой грации — просто швырнула, как ненужную вещь. — Ты могла бы и не стараться, — негромко сказал я, когда она проходила мимо. — Я и не старалась, — ответила она, не поворачивая головы. — Просто… не могла позволить этим растяпам опозорить мою команду. — Твою? — переспросил я. Габи замерла. Медленно повернулась ко мне, и в ее серо-зеленых глазах мелькнула какая-то эмоция. — Жребий есть жребий, — сказала она с вызовом. — Если уж меня сослали в стан врага, я хотя бы покажу этим дурочкам, как надо выглядеть. Второй тайм начался под аккомпанемент криков девочек. Подопечные Деборы действительно выдали что-то синхронное, заработав очко, но мне было все равно. Макс разозлился и теперь играл грязно: толкался, цеплялся за футболки. Судья делал вид, что это «силовая борьба». Я знал, что если сейчас не показать характер, мою команду просто задавят. Момент наступил на тринадцатой минуте. Эмиль, который проснулся только к концу игры, намертво «приклеил» нападающего, Игорь вынес мяч к центру, прямо на меня. Я принял его на грудь. Спиной к воротам. За спиной я чувствовал дыхание Макса и еще одного защитника. Я не стал оборачиваться. Резкий разворот на 180 градусов, уход влево от падающего на газон Макса, и секундная заминка. Расстановка фигур, дыхание ветра, даже блики солнца на мокрой после недавнего дождя траве – все застыло. Мое тело, привыкшее за полгода к новому центру тяжести, действовало чище, чем в прошлой жизни. Я ударил. Это был не детский удар. Не бесшабашный навес и не тычок. Я вложил в него всю злость, всю тоску, всю ярость от осознания того, где я нахожусь и кем являюсь. На самом деле, я хотел зарядить этот удар по тем рожам, глаза которых прожигали мне спину. Мяч по дуге, обводящей стенку из растерявшихся защитников, влетел точно в «девятку» — угол, куда вратарь даже не успел посмотреть. Занавес ознаменовался тишиной. Мяч, шурша, выкатился из сетки. Я стоял в центре поля, тяжело дыша. Разноцветные глаза, которые пугали и одновременно завораживали окружающих, сузились. — Гол! — выдавил из себя судья-воспитатель, глядя на меня с каким-то новым, почти взрослым интересом. В играх я обычно не сверкал энтузиазмом, больше походя на книжного червя. Макс, сидящий на газоне в луже грязи, смотрел на меня снизу вверх. В его глазах смешались восторг и обида. — Ты… Ты вообще человек? — прошептал он. — Есть то, в чем ты не хорош, козлина?! Не стал отвечать, просто с улыбкой отсалютовал этому придурку. Хороший парень, просто портится быстро под чужим влиянием.  Я подошел к воротам, молча забрал мяч, подошел к своей «группе поддержки» — двум ошарашенным новеньким девочкам, которые даже не успели начать свой танец, и вложил мяч в руки той, что стояла чуть поодаль, но смотрела на мяч как то, что по праву принадлежит ей. С Габриэлой в таком случае лучше не спорить. Когда игра завершилась и дети начали расходиться (воспитатель напомнил об окончании обеденной прогулки), Дебора быстрым шагом подошла к подруге (остальные девочки лишь тревожно обводили их глазами). — Уделала меня, значит... – оценивающе посмотрела на нее снизу вверх и, неожиданно приобняв за плечи, засмеялась, — Моя первоклассная стервочка! — А сама-то, королева танцпола. А вот за стерву сейчас ответишь!.. Началась короткая перепалка. Союз этих девочек сможет порушить, наверное, только смерть.  Воспитатель подошел ко мне, когда я поздравлял ребят из команды с победой. По его лицу я разу понял, что случилось то, наступления которого я ждал, как чего-то неизбежного и был прав в его неотвратимости. Друзья с команды и Макс с девочками в том числе замерли. — Номер 17, — я уже понял по его нарочито равнодушному тону, что будет сказано дальше, но все равно тщетно надеялся, — Ты выбран на сегодняшний вечер: с 17:00 до 7:00. Я старался не думать, но подсознательно анализировал: не один, не два и не три часа, а все десять часов. Такое количество времени с одним из «белых» детей мог позволить себе не каждый второй из высших.   Ребята смотрели на меня обеспокоенно. — Я понял. Буду готов, – спокойно ответил я и протянул руку: на меня нацепили браслет, показывающий остальным, что меня должны сегодня холить и лелеять – кормить отборной едой и оберегать от любой царапины - и мне, во сколько я должен быть готов и что будет, если я воспротивлюсь. От тока, прошивающего насквозь, еще долго отходишь.  Как там было: за что боролся, на то и напоролся? *** Черт с ним. Я опустил руку с браслетом, чувствуя, как пластиковая полоска неприятно стягивает запястье — не сильно, но достаточно, чтобы не забывать о его присутствии. Встроенный чип мягко пульсировал в такт сердцу, и я знал, что этот пульс теперь читается где-то там, наверху, в чьем-то кабинете с кожаными креслами и тяжелыми шторами, которые не пропускают дневной свет. Воспитатель удалился, оставив меня в центре внимания. Дети расходились неохотно, косясь на браслет с тем особенным выражением, которое я уже научился распознавать: смесь страха, любопытства и облегчения от того, что сегодня не тебя выбрали. Макс подошел первым. — Слушай, Дан, — он понизил голос, что выглядело почти комично для его обычно громогласной натуры, — может, ну его? Я слышал, парни из желтой группы научились срезать эти штуки. Там один, Витька, он... — Нет, — перебил я, может быть, резче, чем следовало. — Не надо. Я видел, как в его глазах мелькнула обида, смешанная с непониманием. — Но десять часов, Дан, — прошептал он, оглядываясь на воспитателя, который отошел к скамейке и делал вид, что заполняет бумаги. — Это же... это же не шутки. — Я знаю, сколько это, — ответил я спокойно, хотя внутри все сжалось. Десять часов. Не стандартные два-три, на которые вызывают детей из красной и желтой групп, и даже не обычные пять для белых. Десять. Это означало, что меня заказали заранее, возможно, еще неделю назад, и все это время я ходил с невидимой меткой, не зная, что отсчет уже запущен. Ко мне подошла Габи. Дебора держалась чуть поодаль, но я заметил, как она наблюдает — внимательно, цепко, оценивая мою реакцию. Габи же смотрела прямо, без привычной ледяной отстраненности, и в ее серо-зеленых глазах было что-то, что я не сразу смог определить. — Это лорд Вельяминов, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только я. — Я видела его машину у ворот утром. Черный «Майбах» с тонировкой. Такие только у них. Я посмотрел на нее с интересом. Габи знала марки машин, знала, как выглядят автомобили высшей знати, и запоминала детали, которые остальные пропускали мимо. Это было необычно для ребенка, которого привезли сюда, скорее всего, из какого-нибудь детдома или прямо с улицы. — Откуда ты знаешь? Она пожала плечами, но в этом движении не было обычной для нее надменности. — Я смотрю по сторонам, Даниэль. В отличие от некоторых, кто зарывается в книги и делает вид, что ничего не происходит. — Не происходит? — я не удержался от горькой усмешки. — Происходит, Габи. Просто я предпочитаю знать, с чем имею дело. Она хотела что-то ответить, но Дебора наконец подошла ближе, положила руку на плечо подруги и бросила на меня взгляд, в котором смешались вызов и что-то еще — возможно, жалость, которую она отказывалась признавать даже самой себе. — Не геройствуй там, гений, — сказала она, и в ее тоне не было обычной колкости. — Твое дело – вернуться целым. Мы тут без тебя заскучаем. — С каких пор ты по мне скучаешь, Дора? — С тех пор, как ты придумал эту игру, придурок, — она фыркнула, но уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — Следующий раз организовывать такое без тебя — ну уж нет. Они ушли в сторону жилого корпуса, и я остался стоять посреди пустеющей площадки, чувствуя, как весеннее солнце, еще минуту назад такое приятное, начинает жечь спину через тонкую ткань футболки. Воспитатель поднял голову от бумаг и махнул мне рукой — пора возвращаться, готовиться.