Товар

В комнате нас жило четверо. Макс, который занимал кровать у окна, я, Игорь и еще один мальчик, Семен, которого вызывали два месяца назад и который после этого стал еще более молчаливым, чем прежде. Когда я вошел, Семен сидел на своей койке, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Он не обернулся, но я заметил, как напряглись его плечи. — Слышал, — сказал он глухо. — Вельяминов. — Откуда вы все знаете про Вельяминова? — я сел на свою кровать, принялся стягивать кеды. Пальцы слушались плохо. — Его все знают, — Семен наконец повернулся, и я увидел его лицо — бледное, с синевой под глазами, которую не скрывала даже идеальная кожа. — Он любит... долго. Говорят, он может пить часами. Не как другие. Ему нравится сам процесс. И он выбирает только белых. Я кивнул, хотя внутри все похолодело. Я читал про таких. Вампиры, которые воспринимают кровь не как пищу, а как... дорогое вино, которое хочется пить часами. Алкоголики, но с местным акцентом. — Что мне нужно знать? — спросил я, глядя на Семена прямо. Он помолчал, потом сказал: — Не сопротивляйся. Это первое. Если начнешь дергаться, они включают ток на браслете, и тогда ты просто... отключаешься, а просыпаешься уже в лазарете, и неделю потом ходишь синий. Второе — пей воду. Много. Попроси, они дадут. И третье... Он замолчал, и я увидел, как его руки, обхватывающие колени, задрожали. — Третье — не смотри ему в глаза. Ни в коем случае. Если начнет говорить — отвечай, но не смотри. У них в глазах... там что-то есть. Если посмотришь, перестаешь себя контролировать. Начинаешь думать, что тебе это нравится. Что ты хочешь, чтобы они пили. И это... это самое страшное, Дан. Потому что потом ты не знаешь, чего ты хотел на самом деле, а чего — они. Я откинулся на подушку, глядя в белый потолок. Где-то за стенами смеялись дети, не понимающие или делающие вид, что не понимают, что их ждет.  Я знал правду с первого дня, с того самого момента, как открыл глаза в этом теле и увидел над собой белый потолок, очень похожий на этот, и услышал голос: «Очнулся? Хорошо. Сейчас тебя осмотрят, и мы начнем оформление». Воспитатель зашел через час, когда я уже принял душ, переоделся в чистое — белую рубашку и темные брюки, форму, которую выдавали на такие случаи. Он проверил браслет, удовлетворенно кивнул и сказал: — Внизу машина. Пора. Я спустился по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках. У входа стоял черный автомобиль, длинный и блестящий, как гроб. Шофер в темной форме открыл дверь, и я сел на прохладную кожу заднего сиденья. Запах кожи, дорогого табака и чего-то еще, сладковатого – все это вызывало фантомную тошноту. Машина тронулась, и я смотрел, как за тонированными стеклами проплывают деревья, корпуса, забор с колючей проволокой, который я видел каждый день, но сейчас он казался особенно зловещим.  Мы ехали почти час, и все это время я сидел, сцепив руки в замок, и повторял про себя: не смотреть в глаза. Не смотреть. Не смотреть. Дом, к которому мы подъехали, ни разу не был похож на те особняки, что показывают обычно в фильмах. Это было современное здание из стекла и бетона, утопающее в зелени, с идеально подстриженным газоном и фонтаном у входа. Красиво. Дорого. Меня провели внутрь. В холле было прохладно и тихо, только где-то далеко играла музыка – классика, кажется, Бах. Сопровождающий – молодой человек в строгом костюме, с бледным лицом и абсолютно пустыми глазами – жестом указал на лестницу. — Вторая дверь по коридору. Не опаздывайте. Я поднялся. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали — странно, я ожидал, что будет хуже.  Может быть, сказалось то, что в психологически тяжелых ситуациях у меня отключается все, кроме соображалки или просто усталость от постоянного ожидания сделала свое дело. Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел. Комната оказалась большой, с высокими потолками и панорамными окнами, выходящими в сад. Посередине стояло кожаное кресло — не то, в которое сажают, а то, в котором сидят, принимая гостей. Рядом — столик с графином воды и двумя бокалами. И у окна, спиной ко мне, стоял человек.  Нет, вампир. Хватит избегать этого слова. — Даниэль, — произнес он, не оборачиваясь, и голос у него был низкий, тягучий, как патока. — Номер 17. Мне говорили, что ты необычный ребенок. Он повернулся, и я впервые увидел лорда Вельяминова. Мужчина лет тридцати пяти на вид, с идеально уложенными назад светлыми волосами, тонкими чертами лица и глазами... глазами цвета арктического айсберга.  Пробирающие насквозь. Внутри все похолодело. Не удивлюсь, если на руках выступили мурашки. Он улыбался — спокойно, почти дружелюбно, в этой улыбке было что-то гипнотическое, что-то, что заставляло забыть, зачем ты здесь. — Проходи, — он указал на кресло напротив. — У нас есть время. Целых десять часов. Я хочу знать, что за ребенок решает логарифмы в тринадцать лет и играет в футбол так, будто занимается с профессиональным тренером.  Я сел. Спина прямая, руки на коленях, взгляд — в сторону, на окно, на сад, на графин с водой, куда угодно, только не в эти глаза.  Теперь главное - не расслабляться. А то вон как кое-кто играет на психологии. Мастерски. — Вы ошибаетесь, — сказал я ровно. — Я просто много читаю.  — Просто много читаешь, — повторил он, и в его голосе появилась насмешка. — Знаешь, Даниэль, я живу очень долго. И я научился отличать правду от лжи. Ты далеко не обычный ребенок. Обычно в твоем возрасте детям интересно только что их ждет на обед и ужин. Он сделал шаг ко мне, и я почувствовал его запах — тот самый, сладковатый, от которого кружится голова. Не смотреть в глаза. Не смотреть. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. Я зажмурился, чувствуя, как браслет на запястье начинает нагреваться, предупреждая: неповиновение наказуемо. Твою мать. — Посмотри на меня, Даниэль. Я не кусаюсь. Во всяком случае, пока. Я открыл глаза и поднял взгляд. Синие зрачки еле заметно расширились. Я редко смотрел на себя в зеркало.  Не потому, что боялся. Просто за полгода так и не привык к лицу, которое принадлежало мне теперь. Слишком красивое лицо для мальчика, которого привезли в этот дом неизвестно откуда. Слишком правильное, слишком острое, слишком... дорогое.  Такие лица не встречаются на улицах и в детдомах — их выращивают специально, как редкие сорта орхидей, чтобы потом продать подороже. Черные волосы, тяжелые и блестящие, падают на лоб непослушными прядями, подчеркивая резкие скулы и бледную, почти прозрачную кожу, через которую на висках просвечивает тонкая сеть вен.  Но главное — глаза. Первая половина глаза — до середины зрачка —прозрачно-голубая, с серебристыми искрами, которые вспыхивают при ярком свете. Другая половина — янтарно-желтая, теплая, как мед. Граница между цветами проходит ровно посередине, вертикальной чертой, и кажется такой четкой, будто кто-то провел ее кистью.  Именно эти глаза определили мою судьбу в первый же день, когда я стоял в шеренге голый по пояс, а чьи-то холодные пальцы поворачивали мое лицо к свету. — Редкий экземпляр, — сказал тогда седой инспектор из столицы. — Его сразу в белую группу. Вельяминов смотрел на меня долго, и я чувствовал, как его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, изучает, оценивает, запоминает. — Необычные глаза, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало то, от чего мне захотелось опустить голову. — Такие редко встречаются даже в белой группе. Я молчал. Что я мог сказать? Спасибо? Это не мое лицо. Не мои глаза. Не моя красота, за которую меня сейчас будут медленно убивать, по глотку, по часу, по капле. Он сделал шаг ко мне, и я почувствовал его запах — сладковатый, тяжелый, от него кружилась голова. — Не отводи взгляд. Я готовился к липкому туману в голове, к тому забвению, о котором предупреждал Семен.  Ничего не произошло. Его холодные, пронзительные, с вертикальными зрачками глаза сузились до тонкой щели, а затем расширились, вбирая в себя цвет, словно он пытался заглянуть глубже, чем позволяли мои зрачки.  Вельяминов моргнул. Один раз. Потом второй. Его улыбка трансформировалась во что-то острое, заинтересованное. Он отступил на шаг и сделал это так плавно, что я не сразу понял, что он вообще переместился. — Интересно, — произнес он, и в голосе пропала та тягучая, гипнотическая нотка, которой он, видимо, пытался меня опутать. Теперь он звучал обыкновенно. Почти по-человечески. — Очень интересно. Вампир, который, вероятно, не сталкивался с отказом на протяжении нескольких последних жизней, вдруг наткнулся на стену, которой, по его логике, не должно было существовать. — Ты не поддаешься, — сказал он. — Мой дар работает на всех. На детях — особенно. Но ты... ты просто сидишь и смотришь на меня. — Вы хотели, чтобы я посмотрел, — сказал я, немного путая берега. — Я посмотрел. Он хмыкнул коротко, без веселья. Подошел к столику, налил воды в бокал и протянул мне. Я взял, хотя пить не хотелось. — Пей, — сказал он, возвращаясь в кресло напротив. — Тебе понадобятся силы. Он взял себя в руки, напряжение в его плечах сменилось раздражением, смешанным с любопытством. Он смотрел на меня так, будто я был книгой на незнакомом языке, которую он не мог открыть, но очень хотел прочесть.  Потом его взгляд скользнул по моей шее, задержался на секунду, и он сделал медленный, почти ленивый шаг в мою сторону. — Ладно, — сказал он, и в его голосе появилась та самая тягучесть, но теперь она была не гипнотической, а какой-то... усталой, что ли. — Не хочешь поддаваться – не надо. Но теперь будет больнее. Он оказался рядом быстрее, чем я успел моргнуть. Одна его рука легла мне на плечо, другая — на затылок, мягко, но непреклонно откидывая голову назад.  Я почувствовал холод его пальцев сквозь рубашку и заставил себя не напрягаться, не дергаться, не показывать страх. Вспомнил предупреждение Семена: сопротивление ведет к току, ток ведет к отключке, отключка ведет в лазарет. И это в лучшем случае. — Умный мальчик, — услышал я его голос совсем близко, почти у самого уха. — Не дергаешься. Это правильно. Я смотрел в потолок, чувствуя, как его холодное дыхание касается шеи. Я заставил себя расслабить плечи, хотя каждая мышца кричала от напряжения. Укус был как.. как разрез кожи скальпелем наживую.   Сначала — короткий, режущий всплеск боли, когда кожа не выдерживает и зубы входят в плоть. Я стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти, и сжал подлокотники кресла, чувствуя, как ногти впиваются в мягкую кожу.  Боль была острой, она разливалась от шеи по плечу, по груди, заставляя сердце биться быстрее, гнать кровь туда, откуда ее так жадно забирали. А потом началось само питье. Вельяминов пил медленно, с какими-то паузами, словно пробовал, смаковал, давал моему телу время привыкнуть. Несколько больших глотков — и он отрывался, и я чувствовал, как его язык касается ранки, и боль на секунду затихала, сменяясь жжением. — Пей, — услышал я его голос, и чья-то рука поднесла к моим губам стакан с водой. Я пил, не открывая глаз, чувствуя, как вода скользит по горлу, как желудок принимает ее, как организм пытается восполнить то, что теряет.  Потом снова укус — в то же место, и я вздрагивал каждый раз, когда зубы входили глубже, расширяя ранку, позволяя крови течь свободнее. Так повторялось несколько раз.  Несколько глотков крови. Стакан воды.  Пауза, во время которой я слышал его дыхание: размеренное, спокойное, совсем не похожее на мое сбивчивое, частое.  Глоток. Вода. Боль. Каждый раз его зубы находили свежее место, каждый раз я зажмуривался и считал до десяти, чтобы не закричать. К шестому подходу я перестал чувствовать пальцы на левой руке. Они просто онемели, висели плетьми, и я смотрел на них мутным взглядом, не понимая, почему они не двигаются.  — Еще, — сказал он, и я не понял, относится ли это к нему или ко мне, но стакан с водой снова коснулся губ. Я пил, расплескивая половину, чувствуя, как вода течет по подбородку, по шее, смешиваясь там, на открытых ранах, с чем-то теплым и липким.  В какой-то момент мне стало все равно, сколько он еще будет пить. Шея потихоньку немела. Пусть. Какая уже разница. Еще на четвертом подходе он переместил меня на диван, потому что я своими силами поддерживавать собственный вес был уже неспособен.  Рука, державшая стакан, исчезла. Я услышал шаги и голос, который сказал: — Лежи. Не двигайся. Я не мог двигаться, даже если бы захотел. Тело стало слишком тяжелым. Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как бьется мое сердце: слишком медленно, слишком слабо, с перебоями, которые пугали даже меня, хотя я уже почти ничего не соображал. Где-то далеко я слышал звон стекла, звук льющейся воды, шаги. Потом чьи-то руки подхватили меня под спину, приподняли, и к губам снова поднесли стакан. — Пей. Я пил. Холодная вода возвращала мне способность думать, способность чувствовать свое тело, способность ненавидеть тупой, животной ненавистью того, кто делал это со мной. Стакан убрали, и меня опустили обратно на диван.  Мир качался, расплывался, собирался из цветных пятен в белом потолке, который никак не хотел становиться ровным. Повернул голову — шея отозвалась острой, дергающей болью, и я замер, дыша через раз. Вельяминов отошел от меня, давая передышку, и теперь сидел в кресле у окна. В руках у него был бокал — понятно, не с водой. Он пил медленно, с закрытыми глазами, и в его лице не было ничего человеческого. Только насыщение. Только удовлетворение существа, которое получило то, что хотело. — Хватит на сегодня, — сказал он, ставя бокал. — Ты потерял много крови. Больше, чем я планировал. Я не ответил. Язык не слушался, горло саднило от воды, которую я пил слишком жадно. — Тебе повезло, что ты пил, — продолжил он, и в его голосе мне почудилось что-то отдаленно похожее на одобрение. — Многие отказываются. Говорят, что тошнит. А потом теряют сознание, и я перехожу черту.  Это он про то, что дети после умирают? Не было сил ни ответить, ни спросить, и я просто посмотрел на него, давая понять, что услышал и осознал. Прикрыл на мгновение глаза, и, видимо, отключился. Потому что, снова открыв глаза, осознал себя лежащим на кровати, чувствуя, как тело медленно возвращается к жизни. Пальцы на левой руке снова шевелились, но были холодными, как ледышки. Шея пульсировала тупой, ноющей болью. В голове гудело, и каждый удар сердца отдавался в висках тяжелым, гулким толчком. Вельяминов сидел за столом, перелистывая какие-то бумаги. И, кажется, ждал, когда я приду в себя и мое тело восстановится настолько, чтобы выдержать дорогу обратно. — Сколько... — мой голос прозвучал как чужой, хриплый и слабый. Я попытался приподняться на локтях, но руки не слушались. — Не совершай лишних движений. Дай телу передышку. Сейчас принесут сок и печенье.  Он говорил спокойно, почти буднично. Я опустил голову обратно на подушку и уставился в потолок, пытаясь понять, сколько времени прошло. За окном было темно — не вечерняя, а глубокая, предрассветная темнота. Свет исходил только от настольной лампы. — Который час? — Пять утра, — ответил он. — Ты был в отключке около часа. Я уже хотел вызывать врача, но пульс выровнялся сам. Всего час. Значит, он пил почти... я не хотел считать. Не хотел думать о том, сколько литров крови может выпить взрослый вампир за семь часов, если пьет медленно, со вкусом. Я вспомнил противное ощущение пустоты, и меня передернуло. Или показалось, что передернуло — тело все еще плохо слушалось. — Почему я отключился? — спросил я, хотя ответ знал и так. Молча находиться с вампиром в одном пространстве мне было почти невыносимо. — Твой организм не справляется с потерей, — голос Вельяминова звучал отстраненно, почти скучающе. — Дети обычно восстанавливаются быстрее, но ты... ты, видимо, не очень хорошо переносишь потерю крови. Учту на будущее. На будущее. Я закрыл глаза и постарался не думать о том, что это слово теперь означает. Хотелось еще уточнить: какой именно ребенок перенес десятичасовую кровопотерю и был как огурчик. Просто, для справки. Дверь открылась, и в комнату бесшумно вошел слуга с подносом, на котором стояли стакан апельсинового сока и тарелка с печеньем. Поставил на тумбочку у кровати и так же бесшумно исчез. — Пей, — велел Вельяминов. — И ешь. Тебе нужно восстановить силы. Через два часа тебя отвезут обратно. Я с трудом приподнялся, опираясь спиной о подушку. Руки дрожали, когда я взял стакан. Сок был холодным, я пил его медленно, маленькими глотками, чувствуя, как пустота внутри начинает заполняться чем-то материальным. Печенье рассыпалось на языке сухой крошкой, и я жевал его, не чувствуя вкуса. Вельяминов наблюдал за мной из тени, и я чувствовал его взгляд — тяжелый, изучающий. Он не задавал вопросов. Не пытался продолжить разговор. Просто сидел и смотрел, как я ем, как пью, как медленно возвращаюсь к жизни после того, как он почти выпил меня до дна. — Ты странный, — сказал он наконец, когда я допил сок и отставил стакан. — Большинство после первого раза плачут. Или просят о пощаде. Или, наоборот, начинают умолять, чтобы их больше не вызывали. А ты... ты просто ешь печенье и смотришь в потолок. — Что я должен делать? — устало спросил я. — Плакать? Бесполезно. Просить пощады? Вы все равно меня не отпустите до семи утра. Он хмыкнул, и в этом звуке мне послышалось что-то похожее на уважение. — Рационально. Выпей еще, — сказал он. Я приподнялся на локте — мир качнулся, но удержался. Взял стакан, чувствуя, как дрожат пальцы.  — В следующий раз приедешь подготовленным, — сказал Вельяминов, закрывая книгу. — Будешь пить больше за день до визита. Есть мясо. Спать не меньше восьми часов. Я не хочу, чтобы ты отключался через каждые два часа. Это мешает процессу. Процессу. Он назвал это процессом. Как будто я был не человеком, не ребенком, а... Да пошел он.  Но вслух сказал другое. — Я понял, — в голосе не было ничего, кроме усталости. Холодные синие глаза, спокойные, сытые, смотрели на меня без всякого выражения. Ни жалости. Ни интереса. Ничего, кроме сытой удовлетворенности. — Хороший мальчик, — сказал он, и это прозвучало так, будто он обращался к породистой скотине. Я отвернулся к окну, где начинало светлеть небо, и сжал стакан так, что он чуть не треснул.  Хороший мальчик. Блядь. *** В семь утра за мной пришел тот же безмолвный слуга. Я поднялся с кровати, намеренно игнорируя качающуюся действительность, пришлось схватиться за спинку, чтобы не упасть. Вельяминов не пошевелился. Он занимался документами все это время, из-за чего кое-кто лишился сна. — Не забудь о том, что я сказал, — сказал он, не оборачиваясь. — О нормальном питании. Если приедешь в таком же состоянии, скорее всего, уедешь вперед ногами. Я кивнул. — И еще... не пытайся снять браслет. Он сам отпадет через час после возвращения. — Понял. До свидания. Я направился к двери, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом. — До встречи, Даниэль, — ответил он, и в его голосе мне почудилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. *** Машина везла меня обратно молча. Я сидел на заднем сиденье, привалившись к прохладной коже, и смотрел, как за окном проплывают ограды, деревья, корпуса нашего «пансиона».  Браслет на запястье больше не грелся, но я чувствовал его присутствие — как напоминание о том, что мое тело теперь не совсем мое.  У ворот меня встретил дежурный воспитатель. Посмотрел на браслет, на мою бледность, кивнул куда-то в сторону лазарета. — Иди, осмотрят. Потом завтрак и отдых. Сегодня ты свободен от занятий. Я кивнул и побрел в указанном направлении, чувствуя, как под ногами плывет земля, а в голове пульсирует одна мысль: я выжил, черт возьми! В лазарете пахло лекарствами. Медсестра, женщина с усталыми глазами и быстрыми руками, уложила меня на кушетку, измерила давление, посчитала пульс, поставила капельницу и по моим венам потекло тепло. — Спи, — сказала она, и я послушно закрыл глаза. Сон пришел не сразу.  Я лежал, слушая, как капает раствор, и думал о том, что впервые за полгода мне удалось встретиться с кровососом и не сломаться.  Не дать ему того, что он хотел — или дать, но не все. Я отдал кровь. Я не отдал себя. И это уже было неплохо. Я открыл глаза посреди дня от того, что кто-то осторожно коснулся моей руки. — Дан, — тихо позвал Макс, сидя на краю кушетки. Его голубые глаза были серьезными, а рыжие волосы торчали во все стороны, как будто он провел руку в волосах сотню раз. — Ты как? — Живой, — ответил я. — Девочки волнуются, — он кивнул в сторону двери, и я увидел в маленькое окошко две фигурки — Дебору и Габриэлу, которые делали вид, что разглядывают расписание процедур, но на самом деле поглядывали в мою сторону. — Габи сказала, что если ты умрешь, она лично воскресит тебя, чтобы убить самой.  Я усмехнулся, и от этого движения заныла шея.  Макс так пристально смотрел мне в глаза, будто опасаясь того, что взгляд опустится на обезображенную укусами шею. — Передай ей, что я ценю ее заботу. — Сам передашь, — Макс наклонился ближе и понизил голос до шепота. — Дан, я там... я узнал кое-что про этого твоего. Про Вельяминова. Он, говорят, никогда не берет одних и тех же дважды. А ты... ты ему понравился, что ли? Я слышал, как тебя оформляют к нему по новой. Я закрыл глаза, чувствуя, как капельница продолжает свою размеренную работу. — Не знаю. Возможно. — Это плохо? — голос Макса дрогнул. Я не ответил. Потому что сам не знал, хорошо это или плохо.  Вампир, которому ты интересен, — это вампир, который будет возвращаться. Но это и вампир, который не позволит другому тебя забрать.  Несмотря на злость, я хорошо знал, что мне крупно повезло. Мне мог попасться озабоченный кровопийца, которому плевать на мое состояние, важно лишь собственное удовлетворение.  — Это просто жизнь, Макс, — сказал я наконец. — Просто жизнь. За окном лазарета светило весеннее солнце, такое же, как вчера, как неделю назад, как будет завтра. И дети смеялись где-то на площадке, не зная и не желая знать, что в этом мире нет ничего простого. Особенно — жизни.