Товар

Я очнулся от чужого пристального взгляда. Как будто на коже ползают насекомые - вот как я это ощущал. Я раскрыл глаза, шторы были задернуты, от слабости подташнивало. При виде того, кто сидел передо мной, я дернулся, чтобы встать. Лежать в его присутствии казалось ещё более унизительным, чем валяться с перевязанными конечностями. — Не двигайся, — раздался спокойный голос. Я не послушался. Лежачих, конечно, не бьют, но это среди людей. Насчет вампиров я не был уверен. Вельяминов опустил руку на мою грудную клетку. Казалось бы, просто коснулся, даже не надавил. Но я буквально свалился обратно на диван, будто он припечатал меня к подушкам. Дыхание перехватило, и я несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, что только что произошло. Руки и так ныли, а от этой провальной попытки на них опереться заныли ещё сильнее. Я опустил глаза: ого, я вчера был на сеансе мумификации? — Все так плохо? – с иронией спросил я. Руки были туго перевязаны, начиная с кончиков пальцев до плеч. Вельяминов проигнорировал вопрос. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня так, будто оценивал, сколько ещё во мне осталось крови. Или жизни. — Ты остаешься в моем особняке, Даниэль. Я почти минуту просидел, оглушенный. — С какой стат...кхм, зачем? — выдавил я. — И насколько? — Твой интернат не может обеспечить должный уровень восстановления, — ответил он, — Поэтому в течение недели-двух останешься здесь. Врач будет приходить каждый день. — Интернат вполне способен.... — Даниэль, — он перебил меня, даже не повысив голоса, — Я тебя ни о чем не спрашиваю. Мои решения не обсуждаются. Он встал из кресла, на котором я вчера почти отбросил коньки: кровь с подлокотников убрали, ковры тоже заменили. Эта комната словно забыла, что происходило вчера. Но я все помнил четко. И у меня были вопросы.  — Что вчера произошло? — Обычный сеанс донорства. Не задавай глупых вопросов, – не останавливаясь и идя к выходу, отрезал вампир. — Вы поняли, о чем я, – ответил я ему в спину, — Я вчера чуть не умер. Разве я не заслуживаю знать из-за чего? Повышать голос явно не стоило. Он остановился и, не оборачиваясь, обманчиво спокойным голосом произнес: — Восстанавливайся, Даниэль. К тебе скоро зайдет врач, — он открыл дверь, но перед тем, как выйти, бросил, глядя мне в глаза, — И не забывай одну вещь: я мог вчера выпить тебя досуха, но не стал этого делать. Не стоит ждать, что я прощу тебе твою дерзость еще раз. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я остался один. Несколько минут я лежал, глядя в потолок. Потом медленно, со свистом выдохнул, выпуская из себя остатки страха. Вот же гад. Так филигранно оставить человека в положении неблагодарной жертвы, которая должна быть благодарна за то, что её не добили. Зашибенная манипуляция. Я вернул свое внимание рукам. Пошевелил пальцами: они слабо, но двигались. Сами же руки ныли при любом мало-мальском движении, будто каждая мышца была растянута, а потом скручена в жгут. Лежал, смотрел в потолок и думал. Все-таки неделя без интерната, может быть, и не самый худший вариант. Врач пришёл через час. Пожилой, молчаливый человек неопеределенного возраста (дал бы и 30, и 50+), с прохладными пальцами и запахом камфоры, который лип к одежде и, казалось, оставался в комнате ещё долго после того, как он уходил. Он осмотрел меня, поменял бинты, сделал укол, от которого заныло бедро, и перед уходом сказал: «Руки не тревожить неделю. Гулять можно. Но не переутомляться». Завтрак принесли в комнату. Суп, хлеб, сок и мясо (хороший прожаристый кусок, чуть пальцы не кусал, так давно нормального мяса не видел). Я ел медленно, правой рукой (она болела меньше). Пальцы скользили по ложке, иногда роняли её, но я не сдавался. После плотного завтрака голова кружилась чуть меньше. Вельяминова я не видел (хотя дом обшарил в первую очередь). Он работал где-то в другом крыле, и мне это было только на руку. После завтрака я встал. Натянул рубашку: пуговицы дались с трудом, бинты мешали, но я справился. Зашнуровал кеды — на это ушло десять минут, и я взмок. Вышел в коридор. Почти час обходил дом, не заглядывая в комнаты (не хватало нарваться на вампира), единственно, открытые помещения я все же изучил. Минималистичный стиль (но с лоском), с таким же холодным душком, как у Вельяминова. В принципе, мне понравился. Библиотеку нашёл на втором этаже. Огромная комната с высокими окнами, которые выходили в сад, и стеллажами под самый потолок (лестница тоже имелась). Тысячи книг. Кожаные корешки, золотые тиснения, бумажные переплёты, которые рассыпались от времени. Запах старой бумаги, воска и чего-то ещё, тёплого, почти домашнего, ударил в нос. Мне, скорее всего, даже не хватит недели, чтобы просмотреть все стеллажи. Но по счастливой случайности через полчаса поисков я набрел на учебники по физике (здесь был целый ряд с научной литературой). Я этот конкурс Векслера за последнюю неделю уже сотню раз помянул недобрым словом. Напряжение из-за него не отпускало. Я уселся прямо на пол, прислонился спиной к тёплому дереву стеллажа и открыл книгу. Формулы. Уравнения. Законы. Физику я любил, да и книга попалась интересная, поэтому увлекся быстро. Я читал. Перелистывал страницы. Останавливался на сложных местах. Пальцы болели, бинты натирали, но я не обращал внимания. Так прошёл час. Потом другой. Потом я потерял счёт времени. Я сидел в самом дальнем углу, за стеллажом с юридическими фолиантами, которые никто не открывал, наверное, лет сто.  Свет сюда почти не проникал. Только тонкая полоска из высокого окна, которая падала на пыльные корешки и делала их похожими на золотые фолианты. Учебник физики лежал на коленях, пальцы, туго перемотанные бинтами, с трудом, но переворачивали страницы. То, что потерял счет времени, я осознал не сразу. Где-то вдалеке, за несколькими рядами стеллажей, послышались шаги. Тихие, бесшумные - сразу понял, что слуги.  Они двигались так, будто боялись потревожить тишину, хотя на самом деле просто привыкли не издавать лишних звуков. Я замер. Даже не от страха, а от едкой досады. Не хотелось, чтобы меня нашли. Не хотелось возвращаться в комнату, не хотелось есть, не хотелось разговаривать.  Хотелось просто сидеть здесь, в полумраке, и решать задачи про законы постоянного тока. Шаги приблизились.  Кто-то заглянул в соседний проход, постоял, прислушиваясь. Я затаил дыхание.  Слуга прошёл мимо, даже не повернув головы в мою сторону. Потом ещё один. Потом третий. Они бродили по библиотеке минут двадцать, открывали шкафы, заглядывали под столы, но в самый дальний угол, за стеллажом с юридическими фолиантами, так и не зашли. Я сидел, не двигаясь, и чувствовал, как внутри разрастается глупое, почти детское торжество. Не пойман – не вор, ха-ха. Когда шаги стихли окончательно, я выдохнул и снова открыл учебник. Формулы поплыли перед глазами, но я заставил себя сосредоточиться.  Энтропия. Второе начало термодинамики. Хаос всегда возрастает.  Это я знал и без всякой физики. Достаточно было посмотреть на свою жизнь. Через час меня всё-таки нашли. Но я быстро пожалел, что теперь это были не слуги. Я не слышал, как он вошёл. Не слышал шагов, не чувствовал чужого присутствия. Просто поднял голову от учебника и увидел его.  Вельяминов стоял в проходе между стеллажами, оперевшись на один из них плечом, и смотрел на меня сверху вниз. В полумраке его лицо казалось ещё более бледным, почти мраморным (читайте между строк – страшным). — Тебя искали, — сказал он. — Я знаю, — ответил ему. — Я слышал. — И ты не вышел. — Не вышел. Вельяминов сделал шаг вперёд. Остановился в метре от меня, рядом с грудами старых книг, которые я собрал, пока шарил тут и там. — Зачем? — Хотел побыть один. — Ты и так один. Целый день. Как оказалось, в библиотеке. — Это другое, — поднял глаза я. — Когда тебя ищут, ты уже не один. Вельяминов посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом. Потом перевёл глаза на учебник, на бинты, на бледные пальцы, которые сжимали страницу. — Обед прошёл два часа назад. — Я не голоден. — Тебе нужно есть. — Вам нужно, чтобы я не умер, — устало сказал я. — Я помню, что я ваша инвестиция. Вельяминов не усмехнулся. — Вставай, — сказал он. — Идём. Я не пошевелился. Смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как затекли ноги и спина, но не желая подчиняться. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. — А если я не пойду? — Тогда я отнесу тебя. И на ужин тебя будет ждать снотворное, — ответил Вельяминов. — Выбирай. Я помолчал. Потом закрыл учебник, положил на стопку рядом, с трудом поднялся. Ноги затекли, и я слегка покачнулся, но удержался. Угроза была дурацкой. Но я почему-то был уверен, что Вельяминов не шутит. — Ладно, — сказал . — Иду. Я пошёл к выходу, чувствуя за спиной его взгляд. Вельяминов двинулся следом, бесшумно, как тень.  Мы вышли в коридор, я почувствовал, как тепло библиотеки осталось позади. Впереди была столовая, сок, который я не хотел пить и компания не для слабонервных. Но я все равно шёл. За обедом мы молчали. Я ел правой рукой, медленно, через силу. Вельяминов пил кофе и листал бумаги. Ни слова о том, почему он сам пошёл искать мальчишку, которого не могли найти слуги. Ни слова о том, заметил ли он это странное, почти человеческое беспокойство (или, что вернее, тревогу за объект своих вложений?). Я и не спрашивал. Плевать хотел на его ответ. После позднего обеда-ужина я  вернулся в библиотеку. Снова сел в свой угол. Открыл учебник на новой странице и начал читать про тепловые двигатели.  Энтропия возрастала. Хаос усиливался. Но здесь, в этом маленьком, тёмном углу, было почти спокойно. Как в убежище. Пусть и временном.