Товар

Дебора начала ходить на занятия через три дня после того, как я вернулся от Вельяминова. В первый день она сидела на уроках бледная, сжимала парту так, что костяшки пальцев белели, и я видел, как ей трудно. Трудно сидеть прямо, трудно слушать учителя, трудно делать вид, что ничего не случилось. Но она держалась. Ради того, чтобы не дать себя сломать окончательно. Да и я старался сидеть рядом. Пересаживался, пододвигал стул, помогал с заданиями, когда видел, что она отключается и смотрит в одну точку. Учителя сначала делали замечания, потом привыкли. В конце концов, номер 17 показывал блестящие результаты — лучше, чем до всего этого кошмара, — и к нему прислушивались. Результаты и правда были блестящими. Я вгрызался в учёбу как в последний шанс на нормальную жизнь. Решал задачи быстрее всех, писал контрольные на высшие баллы, отвечал у доски так, что учителя только кивали. Директор сдержал слово, и я старался не ударить в грязь лицом: готовился к олимпиаде. Но насчёт победы — даже не смешите. Где я и где всероссийский конкурс среди детей из элитных интернатов? (наш даже не входит в сотню лучших) Я прекрасно понимал, где нахожусь и кто мои соперники. Да, я умный парень. Даже среди сверстников в прошлой жизни выделялся, потому что любил точные науки (помню, как готовил к ЕГЭ по профильной математике детей маминых знакомых, по физике тоже приходилось). Но это были не просто умные дети. Это были монстры: те самые, у которых в репетиторах ходили лауреаты нобелевки по физике. Такие с рождения решают интегралы во сне, а в пять лет уже доказывают теоремы, о которых я знаю только из учебников (утрирую, но чувствую, что близок к истине). Да, если честно, даже не это главное. Это были дети не просто умные, они были из богатейших семей. Сыновья и дочери политических шишек, которые использовали своих отпрысков как пешки в больших играх. Победа их ребёнка на престижном конкурсе — это не просто диплом на стену, а соответствующий рейтинг, связи, возможность протолкнуть нужный законопроект или получить выгодный контракт. Да-да, это те самые детки, которые ездят каждые каникулы в Швейцарию и говорят на трёх языках с рождения. Я, если честно, вообще не понимал, с чего бы вдруг директору вдумалось отправлять туда меня. Если только в старших классах не было тех, кто разбирался в этом предмете. Это уже более правдоподобно. Я пересекся взглядом с Деборой. Теперь она улыбалась чаще, хотя улыбки всё ещё были не теми, что раньше. Пока они были слишком осторожными, слишком быстрыми. — Ты молодец, — сказал я ей однажды, когда мы шли из столовой в класс. — Отлично держишься. — Держусь, — ответила она. — Потому что вы рядом. А еще я с облегчением замечал, как она постепенно отдаляется от меня. Проводит наконец больше времени с Габриэлой: они вместе ходили в столовую, вместе сидели на занятиях, вместе возвращались в комнату после уроков. Дебора рассказывала ей что-то тихо, на ухо, и Габриэла кивала, иногда обнимала её за плечи, иногда просто держала за руку. И я был рад. По-настоящему рад, как, наверное, может быть рад двадцатитрёхлетний парень, который по воле судьбы оказался в теле тринадцатилетнего подростка. Я понимал то, чего не могли понять другие дети в интернате: нельзя слишком много времени проводить с девочкой. Нельзя становиться для неё единственной опорой. Нельзя заменять ей всех и вся, потому что потом, когда придётся отойти, ей будет больно. А отходить придётся. Рано или поздно. Я видел это по себе. По тому, как Дебора смотрела на меня в первые дни после того, как её выпустили из лазарета. В её глазах было что-то большее, чем благодарность. Что-то, что я не мог и не хотел принимать. Не потому, что она была плохой или я был плохим. А потому, что я был старше. Намного старше. И знал: то, что возникает между людьми в такие моменты, часто бывает ложным. Оно кажется любовью, а оказывается зависимостью. Кажется вечностью, а оказывается способом выжить в трудные времена. А трудные времена не вечны. Я перестал чувствовать себя ответственным за каждую её слезу. Потому что она наконец научилась справляться сама. Однажды, когда мы возвращались с ужина, Дебора догнала меня в коридоре. — Дан, — позвала она. — Ты обиделся на меня? — С чего ты взяла? — удивился я. — Ты стал реже со мной разговаривать, — сказала она. — Мы почти не сидим вместе на занятиях. Ты не приходишь ко мне после уроков. Я думала... я думала, я сделала что-то не так. Я остановился и посмотрел на неё. — Дебора, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ты не сделала ничего не так. Просто... ты поправилась. Тебе больше не нужна сиделка. Тебе нужны друзья. И у тебя они есть. Габриэла, например. — Но ты тоже мой друг, — сказала она, и в её глазах мелькнула тревога. — Я твой друг, — подтвердил я. — И останусь им. Но дружба – это не когда один человек сидит с другим двадцать четыре часа в сутки. Это когда вы оба живёте свою жизнь, но знаете, что в трудную минуту можете положиться друг на друга. Дебора помолчала, обдумывая мои слова. — Ты говоришь как взрослый, — сказала она наконец. — Мне часто такое говорят, — усмехнулся я. Она улыбнулась. Улыбкой, которая появлялась всё чаще и становилась яснее. — Ладно, — сказала она. — Тогда... тогда я пойду. Габриэла ждёт. — Иди, — ответил я. — Я вас догоню. Она убежала, а я остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. Внутри было тепло и спокойно. Как будто я выполнил важную работу и теперь мог выдохнуть. *** Прошло три дня. Потом четыре. На четвёртый день, когда я уже начал надеяться, что Вельяминов даст мне ещё немного времени (раскатал губу), за мной снова пришёл слуга. Воспитательница посторонилась, пропуская его, и я понял: отсрочка кончилась. — Лорд Вельяминов ждёт вас сегодня вечером, — сказал пустоглазый. — В семь. Машина приедет. Я кивнул и пошёл собираться. Как обычно, "арендовал" на десять часов. ...какие же огромные бабки выкладывает интернату этот мужик... Да, лучше думать именно об этом, чем о том, что меня там ждет. Дебора с ребятами увидели меня в коридоре. — Опять? — спросил Игорь. — Опять, — ответил я. — Ты ещё не восстановился, — сказал он с тревогой в голосе. — Ты до сих пор спишь по три часа в сутки, и твои руки все еще... Я посмотрел. Действительно, красные, стёртые, с заживающими ссадинами и мозолями. Да и сон покинул меня с потрохами после произошедшего с Деборой. Я не мог спать, зная, что это может повториться. Если не с ней, то с Габриэлой, Леной, остальными детьми в интернате. И еще эта натершая мозоль физика... — Ничего, — сказал я. — Переживу. — Дан... — Ребят, — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Он не даст мне умереть. Я ему нужен. — Ты ему нужен живым, — сказала Габриэла. — Но не обязательно здоровым. Я промолчал, потому что она была права. В семь часов чёрная машина ждала у ворот. В доме вампира меня встретила привычная тишина. Вельяминов сидел в кресле у окна, как обычно листал какие-то бумаги и не поднял головы, когда я вошёл. Я замер в дверях, почувствовав неладное. Становишься очень чувствительным к таким вещам после регулярного близкого контакта с одним и тем же вампиром. Пальцы Вельяминова чуть заметно дрожали, когда он переворачивал страницу. Он что? Ранен или...? Нет. Блядь, какой ранен? Даже двустволка, направленная прямо в лоб, вряд ли способна на такой подвиг. Он что?... голоден? Голоден, как черт. Обычно он пьет мою кровь или от скуки, или для наказания. А сейчас что? Так. Когда он в последний раз вызывал меня? Неделю назад? Нет. Две недели? Тоже нет. Чуть больше? Подождите. Он месяц не пил человеческую кровь? Какого хрена? Как бы цинично это не звучало, но я все-таки скажу (черт возьми, я тоже жить хочу!): Людей на планете, кроме меня, блядь, не осталось что ли? Меня медленно, но верно накрывала паника. — Ты выглядишь отвратительно, — сказал он, не поднимая глаз. Я перевел дыхание. Не стал стоять столбом и приблизился к привычному креслу. Придется вести себя как обычно. Все равно сюда усадит. Но уже насильно. Бежать от вампира, голодного вампира, очень и очень тупо. — ....но я хотя бы сыт... — пробормотал я, садясь в кресло напротив. Он поднял голову. Его глаза... они были чёрными. Я был готов столкнуться взглядом с синими, ледяными, как обычно, но сейчас в них отражалась только чернота. А к этому я не был готов вообще. Его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. В его взгляде не было ничего человеческого. Только голод. Только потребность. Передо мной сидел хищник, который считает секунды до того, как вонзит свои зубы в плоть своей жертвы. — Ты слишком много разговариваешь, Даниэль, — сказал он. И с характерным звуком закрыл папку с документами. Я послушно заткнулся, не желая провоцировать неуравновешенного на данный момент Вельяминого. В его глазах, почти нечитаемых, я уловил налет раздражения — не на меня, а на ситуацию. На то, что ему приходится вызывать меня в таком состоянии. На то, что я не успел восстановиться. На то, что его график не совпадает с моим здоровьем. — Мне на диван? — пошутил-сыронизировал я. Он не усмехнулся. Он вообще никак не отреагировал. Просто смотрел на меня. На мою шею. На мои руки. На вены, которые просвечивали сквозь бледную кожу. — Ешь, — сказал он, кивнув на столик, где стоял стакан сока и тарелка с печеньем. — И пей. Через десять минут начнём. Но желательно, чтобы ты закончил за пять. Пожал плечами и взял стакан. Десять минут, как я понял, формальность - начнем мы через пять. Сок был холодным, сладким, и я выпил его за несколько глотков. Закинул в рот одно печенье. Иронично. В нормальном мире это называется «откормить скотину перед забоем». В этом — «забота». Вельяминов встал в то же мгновение, как последнее печенье исчезло с тарелки. Он двигался плавно, но я ясно видел, что каждое движение дается ему с трудом: сдерживать себя стоило ему огромных усилий. Он подошёл ко мне, остановился в полуметре. Я почувствовал его запах: сладковатый, тяжёлый, но теперь в нём было что-то ещё. Неидентифицируемое. И оно будто парализовывало. Я сидел, не двигаясь. — Сегодня, — начал он, его голос стал хриплым, считай неузнаваемым, — я не буду медлить. Я буду пить, пока не насыщусь. — А если я потеряю сознание...? — навел я на интересующий вопрос, пытаясь сохранять равнодушное выражение лица. Поздно бояться. — Значит, потеряешь, — ответил он. — Я не остановлюсь. Закатай рукава. — Как же это успокаива..., — попытался сбавить градус напряженности я. Вельяминов не дал мне закончить фразу. Его пальцы сжали мой правый рукав, и одним резким, хлёстким движением он разорвал ткань от манжеты до плеча. Пуговицы разлетелись в стороны, ударились о паркет, покатились под кресло и стол. — Если так быстрее... – пробормотал я через шум в ушах. Вельяминов словно не слышал. Он больше не смотрел на меня. Его глаза были прикованы к моей обнажённой руке. К тонкой голубой вене, которая пульсировала под бледной кожей, к старым шрамам, которые так и не успели зажить как следует. Он двигался дёргано, порывисто. Я следил за его движения так, будто сейчас он будет меня рвать голыми руками. Укус был быстрым. Резким. Не таким, когда он входил зубами в кожу медленно. Сейчас он вонзился сразу. Глубоко и жадно. Он, блядь, себя абсолютно не контролировал. Боль пронзила руку, как раскалённая спица, прошла по нервам до плеча, до шеи, до самого затылка. Я стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти, и вцепился свободной рукой в подлокотник кресла. Ногти впились в кожу. Может быть, до крови, но я не чувствовал ничего, кроме того, что происходило с моей рукой. Вельяминов пил. Я слышал его громкие, торопливые глотки. Он пил, как пьют после долгой засухи: захлёбываясь, не останавливаясь, не давая себе времени на вдох. Каждый глоток отдавался в моём теле пульсацией. Он оторвался только затем, чтобы найти новое место. Чуть выше. Туда, где кожа была тоньше, но вена толще. Где, блядь, черт его дери, было чертовски больно. И снова впился, даже не дав мне перевести дыхание. Едва слышно, сквозь зубы раздался негромкий, сдавленный звук, похожий на хрип. Мой. Боль накладывалась на предыдущую, множилась, росла, и я чувствовал, как моё тело начинает дрожать. Мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. Он вдруг отпустил мою правую руку, и она упала на подлокотник. Какая-то тяжелая, неподъемная. Я смотрел на неё мутным взглядом и видел, как из ран всё ещё сочится кровь, как она течёт по запястью, капает на белый ковёр, оставляя тёмные пятна. Вельяминов неожиданно схватил левый рукав и разорвал его так же быстро, как и правый. Ткань треснула, обнажая мою левую руку — от запястья до плеча. — Вы же не собираетесь... — начал я, но он уже укусил. Каждый новый укус вырывал из меня тихий, сдавленный звук. Еще не крик, но близко. Как тяжелый выдох. — Терпи, — бросил Вельяминов, не отрываясь. — А чем я... с-сейчас занимаюсь? – почти зло произнес я. Он поднимался всё выше — от запястья к локтю, от локтя к плечу. Каждый новый укус был выше предыдущего, каждый новый укус был больнее. Моя левая рука превратилась в сплошную рану. Кровоточащую, пульсирующую. — Вкусно, — прохрипел вампир, отрываясь на секунду. — Чёрт возьми, как же вкусно. Что? Он продолжил. Я чувствовал, как кровь стекает по надкусанному плечу, собирается в локтевом сгибе, капает на пол, на ковёр, на мои брюки. Вельяминов оторвался. Он сидел на корточках, видимо, не замечая собственного положения, наклонившись, чтобы было удобнее пить. Даже сидя, он был значительно выше меня (хотя я тоже не промах – на своей параллели я был самым высоким в приюте), поэтому ему все же приходилось склоняться. Он взглянул на меня, не делая попыток продолжить. Посмотрел на свои руки — они были в моей крови. Посмотрел на меня — я сидел с закрытыми глазами, и моё тело тряслось мелкой дрожью. — Хватит, — отрывисто бросил он. Я лежал, откинувшись на спинку кресла, чувствуя, как кружится голова. И пытался надышаться воздухом. Руки пульсировали, что-то теплое стекало по коже. — В сознании, — почти облегченно выдохнул вампир, услышав мое учащенное дыхание. Я не ответил. Вельяминов постоял минуту, а потом наклонился, подхватил меня под спину и под колени — легко, будто я ничего не весил, — и поднял с кресла. Моя голова упала ему на плечо, руки бессильно повисли, кровь всё ещё капала на пол, оставляя тёмный след. Сил возражать не было. Хотя в нормальном сотоянии я мог бы за это зарядить по лицу кулаком. Он перенёс меня на диван и уложил так, чтобы я лежал на боку, чтобы мои руки не касались ничего, чтобы боль не становилась сильнее от лишних прикосновений. — Спи, — сказал Вельяминов. Последнее, что я услышал. Даже не приказ, просьба. Или мне просто показалось. И я начал уплывать в забытье. То, как мне кто-то перевязывал руки, я скорее почувствовал, чем осознал.