Летняя интрижка

— Тихо, Зеленка. Все хорошо, не нервничай. Просто солнечный удар, нужно отлежаться – обрывки фраз, произнесенные тем же убаюкивающим голосом, доносились сквозь ватную пелену в голове. Матвея неодолимо клонило в сон, и он, не сопротивляясь, утонул в подушке, мгновенно проваливаясь в глубокое, безвидное забытье Убедившись, что дыхание спящего выровнялось, Вова осторожно провел рукой по его влажным от пота волосам. Сердце сжалось от щемящей боли и нежности. «Я никогда не смогу сказать ему самое важное всерьез. Я придурок» – с горечью подумал он Он просидел в душном медкабинете до самого отбоя, не в силах отойти. Это была его личная, странная особенность, он физически не мог оставить близкого человека, если тому было плохо. А Матвей... Матвей ему очень нравился. Больше, чем просто нравился. И он не скрывал этой симпатии, но изо всех сил старался не быть навязчивым, помня, как Мотя вжимается в плечи от нежеланного прикосновения . . . На следующее утро Вова проснулся разбитым и тревожным. Единственное, о чем он мог думать – нужно к Моте. Но тот, наверное, еще спит... Нужно принести ему завтрак. Этим планам не суждено было сбыться, на линейке вожатый сообщил, что Матвей уже выписан и вернулся в отряд Вова рванул к корпусу первым. Влетев в комнату, он замер на пороге: Матвей и вправду сидел на своей кровати, уткнувшись в телефон. Облегчение, смешанное с остатками вчерашнего страха, нахлынуло такой волной, что Вова, не думая, подлетел, обхватил его и, нежно повалив на матрас, прижал к себе — Мотяяя... Ты бы знал, как я вчера испугался! Придурок! – его голос дрожал, притворная злость не могла скрыть тревоги. Он не слезал с Матвея, и тот, к своему удивлению, даже не пытался его оттолкнуть. И тут тело Вовы вдруг содрогнулось в тихом, сдавленном рыдании. Послышалось шмыганье носом Матвей опешил. Он попытался осторожно отстраниться, чтобы взглянуть ему в лицо — Ты... ты что, плачешь? Совсем с катушек слетел? – прошептал он, растерянный В ответ Вова только сильнее прижался лбом к его плечу, словно ища опоры Минут через пять буря утихла. Вова с трудом оторвался, его глаза были красными, но в уголках губ дрожала грустная, смущенная улыбка — Я переживал – просто сказал он, и в этих двух словах было больше искренности, чем в любых длинных объяснениях Матвей смотрел в его мокрые, честные глаза и не понимал. Он не привык к такой прямой, нестесненной эмоциональности. Лёня никогда так не говорил, его чувства всегда были тихими, завуалированными. А тут... Парень с которым он знаком всего неделю. Который плачет над ним, как над самым дорогим Это было странно. Неуместно. И от этого до жути приятно и тепло где-то глубоко внутри, там, где до вчерашнего дня была лишь холодная, привычная пустота