Прошу, тебя, уходи

Вова — Состояние колена стабильное – врач поправил очки и устало вздохнул, глядя в историю болезни – Но на поправку надежд, как и прежде, нет. И уже не будет. Вам пора это принять. И, пожалуйста, прекратите ходить ко мне каждую неделю. Я ничего нового не скажу Вова сидел на краю кушетки, сгорбившись, и молчал. Он только тихо промычал что-то невнятное и закрыл лицо ладонями, будто пытаясь спрятаться от реальности — У меня правда совсем нет шансов? – глухо спросил он, не поднимая головы. Голос звучал безнадёжно, обречённо, как у человека, который сотый раз задаёт вопрос и сотый раз получает один и тот же приговор Врач лишь покачал головой, и этот безмолвный жест был красноречивее любых слов . . . Вова стоял на крыльце больницы, опираясь на трость, и смотрел в серое, равнодушное небо. Такси всё не ехало. С того самого перелома в лагере, открытого, жуткого, перечеркнувшего всё, он передвигался исключительно с её помощью. Трость стала продолжением его тела, его проклятием и его единственной опорой Тот день сломал его жизнь. Не просто ногу, жизнь После восстановления нога отказывалась функционировать как прежде. Врачи разводили руками, предлагали смириться, учиться жить по-новому. Но Вова не умел смиряться. Он упрямо таскал себя по больницам, платил за консультации, хватался за любую соломинку. И каждый раз получал один и тот же вердикт: безнадёжно Вернувшись в их с Давидом съёмную квартиру, он сразу прошёл в ванную и заперся изнутри. Сел на край холодной ванны, уронил трость на пол и вдруг почувствовал, как по щекам потекли слёзы. Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись от беззвучных, сдавленных рыданий Горы были его страстью, его жизнью, его свободой. Из-за этого несчастного случая он больше никогда не сможет заниматься походами. Никакого скалолазания. Никаких восходов на вершинах. Только равнина. Только ровная, скучная, безопасная земля Боль от утраты настигала его стабильно раз в месяц, как по расписанию. Казалось бы, за десять лет можно привыкнуть. Но в глубине души Вова понимал: он плачет не из-за гор Из-за Матвея В тот день на стадионе он лишился не только ноги. Он лишился его. Чёртов Матвей не мог сказать хотя бы свою фамилию. Или номер не менять. Или оставить хоть какую-то зацепку. Просто исчез. Растворился. Испарился из его жизни, оставив после себя только сны и бесконечную, саднящую пустоту Вова умылся ледяной водой, посмотрел в зеркало на красные, опухшие глаза и вышел. Из соседней комнаты доносился гул голосов и приглушённая музыка, Давид опять завис с друзьями. Вова тихо усмехнулся, проходя мимо. Хорошо им Он уселся на кровать, привычным жестом положил ноутбук на колени и продолжил поиски. Страница за страницей, запрос за запросом. Соцсети, базы данных, форумы. Всё без толку Блять, Матвей. Где же ты? . . . …Тот день, когда рухнуло всё, всплывал в памяти болезненными вспышками — Нет, нет, нет! Пожалуйста, нет! – Вова, тогда ещё семнадцатилетний, смотрел на врача полными слёз глазами, вцепившись в край больничной койки – Пожалуйста, скажите, что вы шутите! Голос срывался на всхлипы, дыхание перехватывало. Доктор с сочувствием, но твёрдо покачал головой — К сожалению, это не шутки. Вы больше не сможете самостоятельно ходить. Никогда Вова перевёл взгляд на отца, стоявшего у двери. Тот молча подошёл, сел рядом и крепко обнял сына. И Вова, уткнувшись лицом в его грудь, дал волю слезам, горьким, отчаянным, безнадёжным. Впервые в жизни он плакал не от боли в ноге, а от боли в душе, которая оказалась в сто раз сильнее . . . От воспоминаний о том дне по телу Вовы пробежали мурашки. Один из самых болезненных моментов в его жизни. Он тяжело вздохнул, отложил ноутбук в сторону и лёг на кровать, закинув одну руку за голову Потолок был белым и пустым, как его будущее без ответов Где-то за стеной смеялись люди, живущие обычной жизнью. А он лежал здесь, с разбитым коленом и разбитым сердцем, и продолжал искать призрака, которого, возможно, уже не существовало Но остановиться не мог Никак не мог