Выбор

Сообщение пришло в половине одиннадцатого. Ди лежал на кровати — не спал, просто лежал, смотрел в потолок. За окном май гудел вполсилы: где-то газонокосилка, где-то дети, где-то радио из чужого окна. Телефон завибрировал. Фотография. Нечёткая немного — как фотографируют не для того чтобы показать, а просто потому что захотелось. Пластинка в руках, обложка крупным планом. Тёмная, с лицом — размытым, почти абстрактным. Шрифт старый, плотный. The Pretty Things. S.F. Sorrow. 1968. Больше ничего. Никакой подписи. Ди смотрел на фото. Потом открыл браузер. Нашёл. Нажал. Первые такты шли медленно — гитара, потом голос, потом что-то оркестровое, неожиданное. Тёмное и живое одновременно. Он слушал минуту, две, лёжа с телефоном над головой. Потом написал: «Откуда?» Ответ пришёл быстро. «Новая партия. Лежала на дне коробки» «Там ещё что-нибудь было?» «Посмотрю» Ди убрал телефон на грудь. Смотрел в потолок. Слушал ещё немного — песня шла куда-то вглубь, не торопясь, с той манерой старых записей, когда никуда не надо. Потом телефон завибрировал снова. «Пикап завёлся» Ди смотрел на это сообщение. «Сам?» «Почти. Помог сосед» «Тот, который муж Долорес?» Пауза. Три точки. «Он нормальный» Ди подумал секунду. Написал: «Куры тоже» Ответа не было долго. Потом: «Иди завтракай» Ди усмехнулся — в потолок, тихо. Убрал телефон. Полежал ещё минуту. Встал. Голосовые пришли днём — он как раз сидел у окна с книгой, которую не читал. Лиф присылала часто — это он знал. Но сегодня было много. Сначала про город — здесь наконец потеплело, представляешь, я уже думала, что это навсегда. Потом про однокурсника, который делал проект про шрифты и случайно распечатал триста листов не того. Потом что-то про кофе и про то, что в их столовой кофе это философский вопрос, а не напиток. Ди слушал и смотрел в окно. Потом пришло ещё одно. Другим тоном — чуть тише, без смеха. «Слушай. Я думала про бар. Про вас двоих. — Пауза в записи, короткая. — Ты другой, когда он рядом. Не лучше и не хуже, я не про это. Просто — другой. Как будто что-то не зажато. — Ещё пауза. — Всё, не отвечай, просто говорю» Ди держал телефон. Думал о том, как за окном трейлера майский тополь качался от ветра — медленно, без спешки. Он не ответил сразу. Просто сидел и думал о том, что Лиф сказала не зажато. Что она это видела со стороны. Что это, наверное, и есть ответ на вопрос, который он себе не задавал — просто потому что уже знал. Написал одно слово: «Знаю» Она прислала стикер — кот с поднятым пальцем. Тот самый. Хэви появился на кухне вечером — поздно, когда Ди уже доедал остатки обеда и думал про другое. Рыжий влетел с видом человека, у которого есть дела и времени нет, немедленно полез в холодильник, достал что-то, закрыл, открыл снова, достал ещё. — Есть хлеб и колбаса, — сказал Ди. — Вижу. Хэви сел напротив. Жевал. Смотрел в телефон. Потом телефон отложил. — Слушай, — сказал он. Между делом, в сторону. — А вам не говорят ничего? Ну — люди. Посторонние. Ди поднял на него взгляд. Хэви смотрел не на него — на стол, на хлеб в руке. Спрашивал как спрашивают, когда мысль просто пришла и вышла вслух раньше, чем успел подумать. — Вы же появляетесь вместе иногда. — Он пожал плечом. — Народ же видит. Тишина. Ди смотрел на брата — на рыжую макушку, на то как тот совершенно искренне жуёт хлеб и ждёт ответа. Не давит. Не копает. Просто — спросил. — Говорят, — сказал Ди. Хэви поднял голову. — И? — И ничего. Хэви смотрел на него секунду. Потом кивнул — медленно, как кивают когда принимают к сведению и решают что этого достаточно. — Ладно, — сказал он. Взял телефон. — Тупые просто. И вернулся к своему экрану. Ди смотрел на него ещё секунду. Что-то тихо и коротко отпустило под рёбрами. — Угу, — сказал он. *** Ди постучал в дверь кабинета и вошёл, не дожидаясь ответа. Глэм сидел за столом с бумагами. Свет лампы падал жёстко, половина лица в тени. Когда Ди закрыл дверь, отец медленно поднял голову. — Па. Я подаю документы на звукорежиссуру. Здесь, в городе. Программа нормальная. Глэм положил ручку. Смотрел долго, молча. — Когда решил? — спросил тихо. — В феврале нашёл программу. В марте сходил на открытый день. Не говорил никому. Даже Чесу сначала. Глэм кивнул едва заметно. — Это из-за него? Ди почувствовал, как внутри сжалось. — Отчасти. Он много рассказывал про музыку. Но это я сам выбрал. Тишина стала плотной. — Ты понимаешь, что делаешь? — Глэм говорил всё так же тихо, но каждое слово ложилось тяжело. — Это не просто «мне нравится слушать». Это работа. Люди. Взгляды. На тебя. На него. Ди сглотнул. — Уже говорят. — Что именно? Ди коротко рассказал про соседку и про Боба в баре. — Боб, — тихо повторил Глэм. В этом имени было всё. Ди стоял прямо. — Я устал не говорить, па. Про универ. Про то, что происходит. Про то, что мне хорошо с ним. Я не прошу тебя принимать. Я просто говорю. Глэм смотрел долго. Очень долго. — Ты понимаешь, что люди будут говорить везде? — сказал он наконец низко. — Не только соседки и пьяные барабанщики. Будут шептаться. Будут думать, что я плохо воспитал сына. Что я позволил взрослому мужчине, который знал тебя с детства… Глэм замолчал, подбирая слова. — Я не могу это остановить. Но мне это не нравится. Совсем. Ди почувствовал жар в щеках. — Я знаю. Но я всё равно выбираю это. Глэм закрыл глаза на секунду. Когда открыл, взгляд был усталым. — Хорошо. Если это твой выбор — иди. Помолчал. — Но не проси меня радоваться тому, что мой сын будет жить под этими взглядами. Я не могу. Ди кивнул. Горло сжало. — Я не прошу радоваться. Просто… не молчи совсем. Глэм не ответил. Просто смотрел. — Ди. Он остановился у двери. — Если станет тяжело… просто скажи. Я никогда не отвернусь от тебя. Никогда. Ди кивнул, не оборачиваясь. — Знаю. Вышел. Закрыл дверь тихо. Уже лёжа, перед сном, он написал Чесу. «Сказал отцу про звукорежиссуру» Три точки. Долго. «И» «Сказал хорошо» Пауза. «Это хорошо» Ди смотрел на экран. За окном май был тёмным и тихим — ни ветра, ни газонокосилок. Просто ночь. «Угу» — написал он. Убрал телефон. Закрыл глаза. Внутри было тихо. Не пусто — именно тихо. Как бывает когда долго что-то держишь и наконец — не отпустил, но чуть ослабил хватку.