Выбор

Июль был длинным. Ди не писал. Каждый раз, когда брал телефон и находил контакт Чеса, останавливался, смотрел на имя и убирал телефон обратно. Злость никуда не делась. Просто стала холодной и тихой — лежала на дне и не всплывала, но всегда была там. Он доделывал портфолио, переделывал, читал. Иногда садился на пол у кровати с гитарой и перебирал медленные аккорды. Пальцы помнили. Это было неприятно. Дома стояла тяжёлая тишина. Все всё знали и никто не говорил. Глэм после ужина уходил в кабинет и сидел там подолгу. Музыки не было слышно. Вики срывалась реже — как будто выдохлась. Один раз поздно вечером Ди услышал, как она тихо сказала Глэму: — Ты доволен? Глэм не ответил. Хэви однажды зашёл к нему, сел на пол, включил что-то в наушниках и просто посидел минут сорок. Ничего не сказал. Этого было достаточно. Затем пришло официальное письмо. Результаты объявят двадцать восьмого. Ди смотрел на конверт. Двенадцать дней. Он положил его на стол, сел на кровать и долго смотрел в потолок. Потом встал, накинул белую рубашку поверх футболки и вышел из дома. Ди стоял у остановки уже двадцать минут. Автобусы приходили и уходили. Он пропустил три. «Если поеду — значит, сдался. Если не поеду — значит, сдохну внутри». Он сел в четвёртый. Всю дорогу смотрел в окно и повторял про себя одну и ту же фразу, как заклинание: «Я не прощаю. Я просто не могу больше так. Я не прощаю. Но без него — хуже». Когда вышел на своей остановке, ноги сами понесли по знакомой тропинке. Каждый шаг давался тяжело. Злость никуда не делась — она просто смешалась с усталостью и тупой, ноющей тоской. Ди шёл и думал: «Если он опять скажет, что мне будет лучше без него — я развернусь и уйду. Навсегда». Тропинка была сухая. Июль выжег всё. Где-то далеко газонокосилка, где-то ближе — куры Долорес. Трейлер стоял в тени тополя. Окно было закрыто. Тишина. Ди подошёл к ступенькам и увидел: на подоконнике внутри стояла бутылка виски. Этикетка к стеклу. Он постучал — два раза, жёстко. Дверь открылась почти сразу. Чес выглядел плохо. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, будто не спал уже несколько суток. Увидел Ди — и замер. — Можно? — спросил Ди. Чес отступил в сторону без единого слова. Внутри было душно. Те же две кружки на полке. Та же гитара в углу. Воздух казался ещё тяжелее, чем обычно. Ди не сел. Стоял посреди трейлера, сунув руки в карманы. — Я не пришёл прощать, — начал он сразу. — И не пришёл говорить, что всё нормально. Я пришёл, потому что без тебя стало ещё хуже. Намного хуже. Я каждый день просыпаюсь злой, ложусь злой, хожу по дому как в клетке… и всё равно блять не могу без тебя. Чес кивнул медленно, смотрел в пол. Хотел что-то сказать, но Ди продолжил раньше, голос начал дрожать: — Ты тогда просто взял и решил за меня. Сказал «тебе без меня будет лучше» и исчез. Как будто я — какая-то долбаная игрушка, которую можно отложить, когда стало страшно. Я думал, ты единственный, кто не будет меня лечить и решать, что для меня лучше. А ты… ты струсил, сука. Один раз подумал «а вдруг я его сломаю» — и всё. Бросил меня одного с этой хернёй. Он сделал шаг ближе, глаза уже были мокрые. — Ты знаешь, что я делал эти двадцать четыре дня? — Ди подошёл еще ближе. — Нет. Не знаешь. Потому что не спрашивал. Я сдавал экзамены. Один. Сидел в комнате и придумывал себе систему — книгу можно прочитать без автора. Знаешь зачем? Чтобы не сдохнуть. Чтобы дойти до аудитории и не развернуться на полпути. Я каждое утро себе это повторял, как молитву, как дебил какой-то. Голос дрогнул на «дебил». Чес замер и практически не дышал, или дышал неглубоко.. — Ди. — Не. — Ди поднял палец. — Не Ди. Не сейчас. — голос дрожал, как и сам Ди. — Я сидел в своей комнате и думал: даже ты меня предал. Даже ты решил, что знаешь лучше. А я? Меня ты спросил хоть раз? Чего я хочу? Нужно ли мне это «нормальное будущее» без тебя? Нет, блять. Ты просто решил за двоих, как взрослый мудак. — по щеке стекла слеза, которую Ди со злостью вытер тыльной стороной руки. Чес поднял взгляд. В глазах стояла тяжёлая, неподдельная вина. — Я испугался, — сказал он тихо. — Испугался, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь то же, что видит Глэм. Человека, который только ломает всё вокруг себя. Ди резко выдохнул. — А меня ты спросил?! Хотя бы раз?! Нет! Ты просто взял и вырезал себя из моей жизни. — Ди замолчал, почувствовав как горло перехватило. Вдруг он вспомнил про бутылку, стоявшую на столе. Ди посмотрел на неё, затем шагнул, схватил за горлышко, открыл дверь трейлера и вышвырнул бутылку наотмашь, будто хотел вложить в этот рывок всю накопленную злость. Бутылка глухо ударилась где-то о землю. Ди захлопнул дверь трейлера и повернулся к Чесу. — Я хотел, чтобы это прошло, — продолжил он. Голос был другой — не крик. Низкий и усталый. — Иногда. Очень хотел. Лежал и думал — пусть пройдёт. Пусть я завтра проснусь, и мне будет всё равно. Пусть это будет просто история — был один мужик в трейлере, прошло. Я правда хотел. Чес смотрел на него. — Но я сука всё равно не могу. — Ди замолчал, опустив голову, и затем добавил чуть слышно, почти себе, — без тебя. Чес зажмурился. Не как плачут — как когда удар. Он замолчал на секунду, потом добавил уже тише, но всё ещё зло: — Я не знаю, чего хочу прямо сейчас. Но точно знаю, что без тебя — хуже. Чес смотрел на него долго. Потом сделал маленький шаг вперёд. — Я не знаю, как это исправить, — сказал он хрипло. — Не знаю, смогу ли вообще. Но если ты здесь… если ты ещё хочешь… я не буду больше решать за тебя. Никогда. Останься. Пожалуйста. Хотя бы сегодня. А дальше… как скажешь. Последние слова прозвучали почти шёпотом. Ди смотрел на него несколько долгих секунд. Потом резко шагнул вперёд, схватил Чеса за воротник обеими руками и притянул к себе. Поцелуй вышел жёстким, отчаянным, почти злым. Ди целовал так, будто боялся, что если отпустит — Чес снова исчезнет. Зубы слегка стукнулись, пальцы Ди вцепились в ткань так сильно, что побелели костяшки. Это был не нежный поцелуй — это был поцелуй человека, который уже на грани и не контролирует себя. Чес ответил так же порывисто — одной рукой на затылке Ди, второй на пояснице, прижимая ближе. В этом поцелуе было всё: вина, страх, злость, отчаяние и то, что оба не могли сказать словами. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Ди всё ещё держал Чеса за воротник. — Не смей, — сказал он в губы Чесу. — Больше. Никогда. Решать за меня. Слышишь? — Слышу. — Я серьёзно. — Я знаю. Снова поцеловал. Короче. Злее. Потом ещё раз — уже не злее, просто долго, медленно, как будто проверял что Чес правда здесь, что это не воображение, что губы у него те же. Они стояли. Ди вцепился Чесу в футболку у груди. Чес держал его за затылок одной рукой, другой — за поясницу. Никто не двигался. Дышали. Чес одними губами произнес: "Прости меня, Ди, я такой мудак". Дальше это было не решение. Это было тело в момент отчаяния. Двадцать четыре дня без, двадцать четыре дня рук в карманах. Ди схватил Чеса за лицо — обеими руками, грубо, пальцы в волосы у висков — и поцеловал. Не нежно. Зубами. Как целуют, когда хотят сделать больно и одновременно не могут не. Чес замер на долю секунды — и ответил. Так же. Руки у Ди на спине, на лопатках, сжал ткань в кулак. Не отпустит — это было первое, что Ди понял через тело. Не отпустит. — Не смей, — сказал Ди в губы, не отрываясь толком, — больше. Никогда. Решать за меня. — Не буду. — Поклянись. — Клянусь. Снова впился в губы, в скулу, в шею. Не поцелуи уже — что-то другое, что-то ближе к укусу. Чес запрокинул голову, и Ди этим воспользовался — прижался губами к горлу, к тому месту где пульс. Пульс быстрый. Очень. Руки Ди на футболке Чеса, у пояса. Стянул вверх резко, неаккуратно, ткань зацепилась за подбородок. Чес помог, дёрнул через голову сам. Бросил куда-то. Не смотрел, куда. Ди увидел, и на секунду остановился. Не от красоты. От того, что Чес похудел. За двадцать четыре дня похудел, и это было видно, и это что-то сделало Ди внутри, что-то нехорошее. — Ты не ел, — сказал он. Не вопрос. — Ел. — Не ел. — Ди, не надо сейчас. — Ладно. И снова впился в него, и руки уже у Чеса на ремне, и Чес у Ди под футболкой, ладонями по рёбрам, и Ди втянул живот не специально, просто от того, что чужие руки после двадцати четырёх дней это слишком, как электричество. Они дошли до дивана. Не до кровати — до дивана было ближе. Ди не помнил, кто кого вёл. Может никто. Может тело само знало куда. Чес сел первым — точнее, упал, потому что Ди толкнул его в плечо, и колени Чеса встретили диван. Ди — сверху, коленями по обе стороны. Стянул свою футболку. Бросил. Секунду — смотрели друг на друга. И в этой секунде у Ди дрогнуло лицо. Он не понял, что дрогнуло. Просто почувствовал, что что-то на щеке мокрое, и подумал — с улицы что ли, и потом понял — нет. Не с улицы. Чес увидел. Не сказал ничего. Поднял руку медленно, как к птице, и большим пальцем провёл Ди по скуле. Снизу вверх. Собрал. Ди закрыл глаза. — Не смотри, — сказал он. — Хорошо. Чес притянул его за затыло, чтобы не смотреть. Чтобы Ди не пришлось. И Ди заплакал по-настоящему. Беззвучно. Только плечи выдавали. Спрятал лицо в каштановых волосах, руки у Чеса на плечах, и плечи трясутся, и Чес держит его — одна рука на затылке, другая на пояснице, не двигается, ждёт. Чес не шевелился. Только дышал. И один раз чуть повернул голову, и Ди почувствовал губы у себя на шее. Не поцелуй — просто прижался. Я здесь. Это длилось — Ди не знал сколько. Минуту. Три. Потом он поднял голову. Лицо мокрое, нос красный, глаза — не смотрят. Стыдно. — Эй, — сказал Чес едва слышно. — Эй, посмотри на меня. Ди посмотрел. Чес держал его лицо в ладонях. Большими пальцами — по скулам, ещё раз. Собрал, что осталось. — Прости меня, Ди, — сказал Чес снова. — я правда му... Ди не дал ему закончить, поцеловал, теперь уже иначе. Не зубами. Медленно. Долго. Как будто говорил без слов: И Чес ответил — тоже медленно. Что-то в нём переключилось. Из отчаянного в голодное. Руки хватались так, будто проверяли — на месте ли. Всё ли на месте. Двадцать четыре дня — и всё на месте. — Чес. — Да. Двадцать четыре дня. Это был не плач про сегодня. Это был плач про все двадцать четыре дня сразу — про автобус, про экзамены, про телефон с пальцем над именем, про утро, когда он налил кофе и не выпил. Всё — выходило. Через шею Чеса, на его кожу, тёплое. — Я не могу медленно. — Я знаю. Дальше — не было слов. Были пряжки, молнии, неудобство джинс, тихий смешок Чеса, когда что-то не пошло, и Ди сразу — не смей смеяться, и Чес — прости, прости, — и снова губы, и снова руки. Ди сел Чесу на бёдра. Чес — обе руки ему на поясницу, прижал, как будто боялся, что Ди передумает. Не передумал. Это было некрасиво. Ди опять плакал. Не понимал, когда начал. Слёзы на щеках Чеса теперь тоже, потому что близко. В какой-то момент Ди вцепился Чесу в плечи, резко, почти больно, прижался лицом к виску, и весь задрожал, и Чес держал его, держал обеими руками, всем телом, не давая распасться. Через несколько секунд пальцы у Ди на пояснице сжались сильнее и потом отпустили. А дальше тишина. Только дыхание. Они не двигались долго. Ди сидел, уткнувшись лицом в шею Чеса. Чес — руками у Ди на спине, медленно водил вверх-вниз. Не гладил. Просто — был. Потом Ди медленно сполз вбок. Сел рядом. Чес повернулся к нему. Лицом к лицу. С пола Чес дотянулся до пледа — того клетчатого, который всегда там валялся — и накрыл их обоих. Не до конца. До пояса. Ди смотрел на Чеса. Близко — слишком близко чтобы видеть всё лицо сразу, видел по очереди: глаза, морщинки в уголках, потом ресницы, потом скулу, потом губы. У Чеса мокрые ресницы тоже. Ди не помнил, видел ли когда-нибудь чтобы Чес плакал. Может это были его слёзы, Ди, перенесённые. А может нет. — Чес. — М. — Я остаюсь. Чес не сразу понял. Моргнул. — Сегодня? — Не сегодня. — Ди смотрел в его глаз, в один, ближний. — Вообще. Чес не ответил сразу. Закрыл глаза. Открыл. — Ты подумал? — Двадцать четыре дня думал. — И? — И вот. Чес выдохнул — длинно, как будто держал воздух не двадцать четыре дня, а дольше. Положил руку Ди на щёку. Большой палец опять по скуле, как раньше. Привычка уже. — Хорошо, — сказал он. Тихо. — Хорошо. — Это не значит, что я не злюсь. — Я знаю. — Я ещё долго буду злиться. — Я знаю. — Может месяц. — Хорошо. — Может больше. — Хорошо. Ди закрыл глаза. У него ресницы тоже были мокрые, и плед щекотал бок, и Чесова рука была тёплая, и всё это вместе — было невыносимо, где-то в груди все еще ныло, и все равно это было единственное место, где он мог быть. — Чес. — М. — Не отпускай больше. — Не отпущу. За окном — куры Долорес, газонокосилка, июль. Ничего ещё не было решено по-настоящему — был август впереди, было двадцать восьмое, был университет, был отец, было всё то, что никуда не делось. Но в трейлере было тихо. И они оба — дышали. И этого, на сегодня, было достаточно.