Выбор

Понедельник не закончился, когда Ди ушёл. Понедельник продолжался ещё много часов — и это было первое, что Чес про разрыв узнал: время после становится толще, чем время до. Он сидел за столом — тот же стол, та же кружка перед ним, та же пластинка молчала на проигрывателе — и думал, что должен сейчас что-то делать. Что-то конкретное. Помыть пол. Сходить в магазин. Позвонить мастеру насчёт глушителя на пикапе. Список нормальных, мужских, реальных дел. Не делал ничего. Просто сидел. Около четырёх встал — потому что тело потребовало движения, не он. Тело сказало: *встань, иначе совсем заклинит*. Он встал. Дошёл до раковины. Налил воды в стакан. Выпил. Поставил. Две кружки на полке. Зелёная — справа, его — слева. Ровно. Как всегда. Он не стал их трогать. Вернулся к столу. Сел. В шесть стало темнее — небо затянуло, июнь, гроза собиралась. К семи начался дождь, ровный, тёплый, без злости. Чес сидел и слушал как капает по крыше трейлера. Звук был знакомый, и в этой знакомости была главная подлость: всё было точно как раньше. Дождь, крыша, трейлер, проигрыватель. Только в кресле напротив никого. В девять он встал, поставил пластинку — *Pink Moon*. Понял что выбрал её случайно, рукой, не думая. Понял, что это не случайно. Снял. Поставил обратно в конверт. Поставил *Led Zeppelin III*. Тоже снял. В итоге не поставил никакую. Сел обратно. Тишина в трейлере была не пустой. В ней было слышно: холодильник, дождь, скрип древесины от ветра. Слишком много звуков. Раньше, когда Ди приезжал, эти звуки уходили на фон. Теперь они выходили на передний план и не давали забыть, что *никого нет*. В одиннадцать он лёг. Не раздеваясь. Прямо на покрывало. Не заснул. В два встал. Сварил кофе, потому что какая разница теперь, два часа или семь. Пил стоя, у окна. Снаружи была чёрная мокрая ночь. Подумал: *хочешь — напиши ему*. Подумал: *нет*. Это было сложнее, чем «нет». Это было — *не имеешь права*. Ты решил. Ты сделал. Если сейчас напишешь — это будет ещё хуже, чем то что ты уже сделал. Это будет *я передумал, прости, давай обратно*. И Ди — Ди, если у него есть хоть капля самоуважения, а у него её больше чем капля — пошлёт тебя ещё раз. И правильно сделает. Чес поставил кружку. В раковину. Не помыл.

***

Он не отслеживал какой день. Утром было утро. Потом середина дня. Потом вечер. Это было всё, что он мог сказать о времени. Во вторник, он потом вычислил по чеку из магазина, пошёл за продуктами. Дошёл до магазина в посёлке, купил хлеб, сыр, кофе, ещё что-то — список не помнил, рука клала в корзину механически. На кассе кассирша спросила пакет. Он кивнул. Заплатил. Вышел. На обратном пути встретил соседа — мужика с того конца дороги, имя забыл. Сосед поздоровался. Чес кивнул. Сосед что-то сказал про погоду. Чес кивнул ещё раз. — Чес, ты как? — Нормально. — Точно? — Точно. Сосед посмотрел секунду. Потом сказал — *ну, бывай*. И ушёл. Чес дошёл до трейлера. Разобрал пакет. Хлеб положил на полку. Сыр в холодильник. Кофе — рядом со старой пачкой кофе. Получилось две пачки. Это его на секунду остановило, почему две, потом он вспомнил, что не доварил предыдущую, забыл что она ещё есть. Сел. Сидел до темноты. В среду — он знал что среда, потому что считал — у Ди был экзамен. Это знание держало его на ногах с утра. Он встал в шесть. Сварил кофе. Не пил. Просто варил, потому что варить — это занятие. В девять думал: *он сейчас выходит из дома*. В десять: *сейчас в автобусе*. В одиннадцать: *сидит в очереди*. В двенадцать: *возможно, уже вошёл*. В час он встал и подошёл к гитаре. Снял со стены. Сел на диван. Положил гитару на колени. Не стал играть. Просто держал — большая ладонь на корпусе, пальцы левой на грифе у первого лада. Не нажимая. Гитара была тёплая от руки. Дерево мягкое под подушечками. Он сидел так минут двадцать. Потом аккуратно повесил гитару обратно на стену. В два — *он выходит из аудитории, наверное*. В три — *он уже едет домой, или с друзьями, или с Лиф*. В четыре — *всё*. В четыре он встал, дошёл до полки над раковиной, и снял бутылку. Виски был початый — половина. Он держал бутылку в руках долго. Минуту, может больше. Потом поставил на стол. Сел напротив. Смотрел. *Залить. Один вечер. Один. Никто не узнает.* Голос внутри говорил это спокойно, рассудительно. Без надрыва. Это был самый страшный голос — не истеричный, а *нормальный*. Который объясняет, что один раз можно. Что это даже лечит. Что после этого станет легче, и завтра можно будет встать и жить дальше. Чес знал этот голос. Он его уже слышал — лет десять назад, только голос был женский. Тогда послушал. Потом ещё послушал. Потом был год, который он почти не помнит, и всё остальное. Он сидел и смотрел на бутылку. *Один вечер.* Он подумал: *если я сейчас открою — Ди узнает. Не сегодня. Через месяц, через полгода, когда мы случайно встретимся — Ди посмотрит и поймёт.* *Если он вообще когда-нибудь захочет на меня смотреть.* Это было — нечестно. Прятаться за Ди. Использовать его как причину *не пить* — после того как использовал его же как причину *расстаться*. Чес поморщился от собственной мысли. И всё-таки — это работало. Он встал. Взял бутылку. Поставил обратно на полку. Не закрутил даже — просто вернул на место. Сел. Сидел долго, бесцельно. В семь вечера телефон не звонил, не пиликал, ничего не делал. Чес смотрел на него. Не брал в руки. В девять думал: *Сдал?* В одиннадцать: *Не моё дело.* В полночь: *Моё. Всегда моё. Что бы я ни решил. Это не вычеркнешь.*

***

Дальше дни перестали отличаться. Он просыпался. Иногда в шесть, иногда в десять, один раз — после двух часов дня, и ему это не понравилось, и он заставил себя следующим утром встать в семь. Это было то, на что он мог опереться — будильник. Завтракал. Хлеб, сыр, кофе. Хлеб засыхал быстрее, чем он его съедал, и приходилось обрезать края. Это его раздражало, иррационально, сильно. Он начал покупать буханку поменьше. Мыл пол. Через день. Пол был чистый и так, но это занимало сорок минут, и сорок минут — это много. Чинил вещи. Кран на раковине капал — починил. Дверца у шкафчика болталась — подкрутил. Лампочка над столом мигала — поменял. Через неделю чинить стало нечего, и это тоже его раздражало. Слушал пластинки. Не все — был список запрещённых. *Love Hurts* — нельзя. *Pretty Things* — нельзя. *Lovesong* — нельзя. *Cream* — нельзя, *Disraeli Gears* особенно. Том Уэйтс — нельзя, потому что Ди на нём смеялся когда они расставляли. Половина полки была — нельзя. Слушал то что осталось. Бах — можно, потому что Ди говорил что ему «слишком математично». Радиохэд — можно, потому что Ди говорил что «холодно». Слушал то, что Ди не любил, потому что в этой музыке его не было. Это была его система. Идиотская, он знал. Но она работала. Курил много, сидел на ступеньке, смотрел на дорогу. Дорога была пустая. По тропинке иногда проходил кто-то, но не он. Никогда не он. Однажды мимо прошёл парнишка со светлыми волосами и в черных ботинках. Почти как у Ди. Чеса дёрнуло так, что окурок упал на ступеньку. Он смотрел вслед, пока силуэт не скрылся за поворотом, и потом ещё минуту сидел, чувствуя как сердце колотится в горле. *Идиот.* Поднял окурок. Затушил. Зашёл в трейлер. Ел мало. Не от трагедии — еда стала пресной. Сыр был как картон, кофе как тёплая вода. Он ел, потому что знал что иначе будет хуже. Ел стоя, у раковины, чтобы не сидеть за столом — за столом было слишком ясно, что напротив никого. Гитару в руки не брал. Один раз, на пятый или шестой день, точнее не помнил, попробовал. Сел. Положил на колени. Взял первый аккорд. Звучало. Нормально, как тогда, в воскресенье до. Пальцы помнили. Em — Bm — переход, локоть ведёт. Он сыграл четыре такта, и его прошило. Не музыкой — *способностью играть*. Тем, что руки работают. Что мир не сломался. Что можно сидеть в пустом трейлере и играть, и это будет звучать так же хорошо, как когда тут сидел Ди и слушал. Это было невыносимее всего предыдущего. Он положил гитару рядом, на диван. Встал. Ушёл на ступеньку. Курил подряд две сигареты. Когда вернулся — гитара лежала на диване. Он не стал её вешать обратно. Не мог сейчас её трогать. Накрыл пледом, чтобы не видеть. Так она и лежала следующие дни — комок под пледом, в углу дивана.

***

Бутылка стояла на столе. Он перенёс её туда на четвёртый день. Не для того чтобы выпить — для того чтобы видеть. Это было — испытание. Каждое утро он садился завтракать, и бутылка стояла напротив. Каждый вечер он садился ужинать — она стояла. Каждую ночь, когда он не спал и приходил пить воду, — она стояла. Он не открывал. Иногда думал: *сегодня*. Иногда: *никогда*. Иногда — ничего не думал, просто смотрел. На седьмой день, или восьмой, он сбился, он поймал себя на том, что разговаривает с ней. Не вслух. В голове. *Что, ждёшь? Жди.* Это его испугало. Не сильно — он уже знал, что одиночество делает с головой странные вещи. Но всё-таки. На девятый день встал, взял бутылку, отнёс на полку над раковиной. Высоко. Чтобы доставать надо было тянуться. Это помогло. Немного. Но помогло.

***

Соблазн, он пришёл дишь один раз. Один. Вечер, поздно, Чес лежал на диване — не спал, просто лежал. Гитара под пледом рядом. Свет не включён, только лампа на столе. На полке — телефон. Мысль пришла откуда-то сбоку, не из основного потока: *можно было бы кого-нибудь*. Не как мысль — как ощущение. Как открывшаяся дверь, в которую не обязательно входить, но которая вдруг есть. *Не для души. Просто чтобы тело замолчало на час.* Чес поморщился, физически, лицом, как от мерзкого запаха. Сел. Провёл руками по лицу. — Нет, — сказал он вслух. Тихо. В пустоту. — Нет. Это было мерзко. Не морально мерзко — *технически*. Использовать чужое тело, чтобы заглушить своё. Получить полчаса забытья ценой того, что потом будешь чувствовать себя ещё грязнее. Он это уже проходил — не часто, два или три раза в жизни, давно. Знал что после. И главное, это бы испачкало то, что было с Ди. Даже сейчас, когда Ди ушёл, когда они не вместе, когда формально Чес никому ничего не должен — это бы испачкало. Потому что в его голове Ди был. И Чес не хотел, чтобы там, рядом с Ди, оказался ещё кто-то. Он встал. Дошёл до раковины. Сполоснул лицо холодной водой. Стоял, опершись руками о бортик. *Помнишь, что Ди сказал тогда в пикапе? «Люди суют нос в любую чужую постель. Пусть идут нахер». Ты тогда улыбнулся.* *А сейчас сам послал к чёрту.* *Не людей. Себя.* Он закрыл воду. Вытер лицо. Мысль больше не возвращалась. Но он запомнил, что она была. Это было полезно — знать, на что ты способен в плохой день.

***

Раз в день, иногда два, он брал телефон. Открывал переписку с Ди. Последнее сообщение было то самое — *спокойной*. Он на него смотрел. Иногда набирал. *Ди.* Просто имя. Точку. Смотрел на это слово в поле ввода. Стирал. Один раз набрал длинное — три абзаца. Прочитал. Стёр. Один раз — спустя дней десять или пятнадцать, точно он сказать не мог, вечером — встал и пошёл к пикапу. Сел. Вставил ключ. Завёл двигатель. Сидел с работающим мотором минут пять. Руки на руле. Думал, что доедет за двадцать минут. Что встанет у дома. Что постучит. Что Ди откроет или Глэм откроет, и тогда уже как пойдёт. *Что ты ему скажешь?* *Прости.* *А дальше?* *Не знаю.* *Тогда не езжай.* Он заглушил двигатель. Вылез из пикапа. Постоял у машины — летняя ночь, тёплая, пахнет мокрой травой и бензином. Где-то лаяла собака. Зашёл в трейлер. Сел за стол. Ходил по трейлеру кругами — буквально, по периметру, потому что трейлер маленький и круг получался короткий. Семь шагов, разворот, семь шагов. Сжимал голову руками. *Одним решением. Угробил. Свою жизнь и его. Выстрелил в спину тому, кто меня выбрал.* Эта фраза” *выстрелил в спину* приходила чаще всего. Он её не выбирал — она приходила сама. Он понимал почему. Ди ему доверял. Ди приходил к нему на тропинку, в трейлер, на этот диван с открытой грудью, без брони. И Чес выстрелил. *Ради него же*, говорил голос внутри — тот, нормальный, рассудительный. *Заткнись*, отвечал ему другой голос. И Чес уже не знал, какому из двух верить, и это было самое выматывающее.

***

Он перестал считать, который день. Знал примерно три или три с половиной недели. Знал, что экзамен у Ди был — и прошёл, наверное, нормально, потому что иначе Чес как-нибудь бы узнал. Хотя кого он обманывает, не от кого ему было узнавать. Хороших новостей о Ди он не знал. И не имел права знать. Вечер был душный. Июль пришёл и к этому моменту разогнался так, что днём пекло за тридцать, вечером не сильно меньше. В трейлере было нечем дышать. Окно открыто, но воздух не двигался. Пахло пылью с дороги и нагретым деревом. Чес сидел за столом. Перед ним — пустая кружка. Бутылка на полке, высоко. Телефон лицом вниз. Гитара под пледом на диване. Свет — только лампа на столе. Тёплый, низкий. Пластинка не играла. Он сидел, упираясь локтями в стол. Лоб на ладонях. Глаза щипало — не первый раз за эти две недели, но в этот раз сильнее. Он моргнул медленно, и почувствовал как одна горячая капля скатилась по щеке и упала на тыльную сторону руки. Не рыдания. Просто — тихо. Тело наконец отпустило что-то, что держало две недели. Плечи дрогнули раз. Потом ещё раз. Он сидел и не вытирал лицо, потому что вытирать надо бы было перед кем-то, а перед самим собой не было смысла. *Какой я мудак*, — подумал он. — *Что я наделал.* Эта мысль приходила раньше — десятки раз. Но в этот раз она пришла без рассуждений, без оправданий, без *я сделал правильно*. Без второго голоса. Просто — *мудак. Наделал.* И в этой простоте было что-то похожее на облегчение. Как будто наконец сказал правду — себе, без украшений. Он сидел так несколько минут. Потом — снаружи, на тропинке — послышались шаги. Знакомая поступь. Чес замер. Не поднял головы сразу — потому что не верил. Потому что за три с лишним недели он раз пять думал, что слышит шаги, и каждый раз это была машина, ветер, или ничего. Шаги дошли до ступенек. Остановились. Стук в дверь. Два раза. Тихо. Пауза. Потом ещё раз. Чес поднял голову.