Не для отчётов.

Кабинет Аль Хайтама, с того момента как приехала Нефер, видимо ещё и её. Вечер, на столе — горы документов, отчётов и каких-то свитков с сургучными печатями. ‎ ‎Они сидят напротив друг друга, вяло перебирая всё, и неосознанно раскладывая по трём стопкам: "важно", "не важно", "сжечь" — которые они потом перепутают. ‎ ‎Нефер работает сосредоточенно — для разнообразия. Аль Хайтам, как всегда, безупречен. Но она всё равно замечает. ‎Он поднимает руку, чтобы взять следующий свиток, и свет падает под неудачным для Аль Хайтама углом. ‎ ‎— Стоять. ‎ ‎Он замирает, смотря на неё, но перед этим смотря куда то в бок, однако быстро переключается на неё. ‎ ‎— Что? ‎ ‎Она уже встала, перегнулась через стол и схватила его за подбородок, поворачивая лицо к свету. ‎ ‎— Нефер, это нарушение личного пространства. ‎ ‎— Так... Вот тут. И вот тут. У тебя что это? ‎ ‎Она аккуратно, но настойчиво держит его подбородок ‎ ‎— Ничего. Реакция кожи на смену влажности. Проходит за два дня. ‎ ‎— Ага. «Проходит». Я знаю этот твой тон — «я забил и буду терпеть». ‎ ‎— Это тон взрослого человека, у которого есть работа. ‎ ‎— Но работа это не признак того, что нужно как урод ходить с высыпаниями. ‎ ‎Он расслабился глаза и взглянул на неё презрительным взглядом ‎ ‎— Ну утешила так утешила. ‎ ‎Она уже выходит из-за стола. ‎ ‎— Я сейчас. ‎ ‎— Хм? ‎ ‎Но дверь за ней уже закрылась. ‎ ‎Аль Хайтам выдыхает. Смотрит на стопки бумаг. Берёт следующий свиток. ‎ ‎Проходит семь минут. ‎ ‎Дверь открывается. Нефер возвращается. С сумочкой. Не с той изящной, в которой она ходит в город, а с походной аптечкой, которая явно видала войны, взрывы и, возможно, операции в полевых условиях. ‎ ‎— Нефер. ‎ ‎— Не «Нефер». Сиди смирно. ‎ ‎Он даже встать не успевает. Она уже рядом, одной рукой толкает его обратно в кресло, второй открывает клапан сумки. Оттуда вываливается: пузырьки, баночки, какие-то загадочные тюбики, стерильные салфетки и... маска. Тканевая маска. ‎ ‎— Это лишнее. ‎ ‎— Это необходимое. Ты сейчас похож на человека, у которого через два дня начнётся шелушение, а потом будет больно. Я это не допущу. ‎ ‎Он открывает рот, чтобы возразить. ‎ ‎Она достаёт пузырёк, пшикает ему в лицо холодной водой с чем-то успокаивающим. ‎ ‎Он моргает. ‎ ‎— Терпи. Это лаванда. Расслабляет. ‎ ‎— Я не хочу расслабляться, я хочу работать. ‎ ‎— А я хочу, чтобы у моего напарника не было красных пятен на скулах. Угадай, чьё желание сильнее. ‎ ‎Следующие пять минут — хаос. ‎ ‎Нефер работает быстро, уверенно, с лицом полевого хирурга. Она протирает, мажет, что-то смешивает в ладонях. ‎ ‎Аль Хайтам пытается сохранить достоинство. Пытается. ‎ ‎— Это холодно. ‎ ‎— Это успокаивает воспаление. ‎ ‎— Это пахнет. Он морщит нос. — Чем это пахнет? ‎ ‎— Лавандой, огурцом и мёдом. ‎ ‎— Зачем мёд? ‎ ‎— Чтобы ты не ворчал. Сладкое смягчает характер. ‎ ‎Она наклоняется совсем близко, чтобы нанести сыворотку на крылья носа. Он задерживает дыхание. ‎ ‎— Ты... могла бы предупредить. ‎ ‎— Я предупреждаю: сейчас будет самое холодное. ‎ ‎Она берёт тканевую маску. Белую. Влажную. Скользкую. Холодную, как лёд. ‎ ‎— Нефер. ‎ ‎— Закрой глаза. ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Закрой. Или я намочу тебе волосы. ‎ ‎Он закрывает глаза. Потому что она действительно это сделает. ‎ ‎Холодная, мокрая, липкая ткань ему на лицо. ‎ ‎— Мгх?! ‎ ‎— Всё, молчи. Лежи. ‎ ‎Она расправляет маску на его лице — пальцы скользят по краям, поправляют у переносицы, разглаживают складки. Довольная ‎ ‎— Пятнадцать минут, и ты как новенький. ‎ ‎Он сидит в кресле. С маской на лице. Белый, влажный, неподвижный. ‎ ‎Из-под маски раздаётся голос. Тихий. Саркастичный. Обречённый. ‎ ‎— Ты положила мне на лицо холодную салфетку с сывороткой. ‎ ‎Она садится на край его стола, болтает ногами, смотрит на него с умилением. ‎ ‎— Ну да. Что не так. ‎ ‎— Нет, что ты. Всё замечательно. ‎ ‎Она улыбается во весь рот. ‎ ‎— Тебе идёт, кстати. Ты похож на очень сердитого привидения. ‎ ‎— Я похож на человека, которого пытали огурцом и мёдом. ‎ ‎— О, не преувеличивай. Я ещё скраб не наносила. ‎ ‎— ...Нефер. — голос дрогнул, ещё этого ему не хватало. ‎ ‎— Расслабься, это я пошутила. ‎ ‎Она замолкает. Смотрит на него. На маску. На его руки, которые сжали подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки. ‎ ‎Она наклоняется, снимает с его лица край маски — только чтобы заглянуть под неё. ‎ ‎— Ну как? ‎ ‎Один глаз. Смотрит на неё с высочайшей степенью неодобрения. Он молчит. Смотрит на неё одним глазом. Потом вздыхает — глубоко, шумно, так, что маска пузырится. ‎ ‎— Пятнадцать минут? ‎ ‎— Пятнадцать. ‎ ‎— Ты останешься сидеть на столе и не будешь меня трогать? ‎ ‎— Обещаю. ‎ ‎— Ты только что соврала. ‎ ‎— Немножко. ‎ ‎Он закрывает глаз. Сдаётся. ‎Она кладёт ногу на ногу, смотрит на него, и в кабинете становится тихо. Только тикают часы где-то на стене. ‎ ‎Через минуту она всё равно протягивает руку и поправляет у него маску на лбу. «Съехала», — шепчет она в своё оправдание. Он не открывает глаз. Но уголок губ — тот, что виден из-под маски — чуть-чуть приподнимается.