Право белых роз

1 Она пришла в кабинет в 7:30 — на полчаса раньше, чем обычно. И сама не знала, зачем. Бумаги были разобраны. Планшет заряжен. Кофе сварился автоматически, как и каждое утро. Никакой причины приходить раньше не существовало. Но Миса сидела за столом, смотрела на дверь и ждала. Он должен был прийти в восемь. Она знала это. Он знал это. Но где-то в глубине её сознания пряталась мысль — детская, глупая, недостойная альфы её ранга: «А вдруг не придёт? Вдруг сбежит?» Она приказала себе прекратить. Он придёт. Ему некуда бежать. Он бездомный, без денег, без связей. Он привязан к ней браслетом, чипом, приказом Совета. Он — её. Её? Миса поморщилась. Неправильное слово. Не «её». «Под её контролем». Вот как правильно. В 7:58 она услышала шаги в коридоре. Лёгкие, неуверенные, с мягким шарканьем — балетки по кафелю. Сердце сделало лишний удар. Она приказала ему не делать. Дверь открылась ровно в 8:00. Рамиль вошёл, и Миса подняла глаза. Форма сидела на нём ужасно. Серая, мешковатая, без единой линии — она превращала его в бесформенное пятно. Брюки пузырились на коленях, рубашка топорщилась на груди, пиджак висел как на вешалке. Волосы были зачесаны назад — туго, жестоко, так что кожа на лбу натянулась и покраснела. Он выглядел несчастным. И Миса почувствовала… нет, не жалость. Жалость — эмоция. Она не позволяла себе эмоций. Это было что-то другое. Досада? Да, досада. Потому что форма должна сидеть идеально. Потому что порядок требует, чтобы одежда подчёркивала статус, а не уродавала носителя. Потому что он был красивым без этой формы. А в ней — нет. — Ты опоздал на три минуты, — сказала она, хотя он опоздал ровно на ноль. Она просто хотела, чтобы он подошёл ближе. — Я… искал кабинет. Он в конце коридора, а табличка маленькая. Врёт. Табличка стандартного размера. Он просто нервничал. Миса чувствовала его феромоны — молоко и мёд, но с кисловатым привкусом тревоги. И ещё что-то. Дым. Он снова курил сегодня утром. На пустой желудок, судя по запаху. Она сделала пометку в голове: «Контролировать питание». — Подойди, — сказала она. Он подошёл. Остановился в метре — дистанция, которую омеги соблюдают инстинктивно, чтобы не спровоцировать альфу. Миса посмотрела на него в упор. Круги под глазами. Глубокие, тёмные, как синяки. Он не спал. Всю ночь. Она знала — она сама почти не спала, думая о нём. Но у неё это было незаметно. У него — нет. — Ты спал? — спросила она. — Что? Вопрос застал его врасплох. Он явно ожидал выговора за форму или за опоздание. Но не за здоровье. — Спал. Прошедшую ночь. Ты выглядишь как человек, который не спал. Он опустил глаза. Его феромоны стали горькими. — Я спал, — сказал он. Врёт. Снова. Миса прищурилась, но спорить не стала. Бесполезно. Он не признается. Омеги никогда не признаются в слабости — боятся, что альфа использует это против них. Она и использовала бы. Раньше. До него. 2 Она дала ему блокираторы. Сильные, дорогие, с минимумом побочных эффектов. Он взял их дрожащими руками, посмотрел на блистеры, и Миса увидела в его глазах расчёт. Он прикидывал, сколько это стоит. Прикидывал, сможет ли отдать долг. — Они дорогие, — сказал он. — Я не смогу покупать их постоянно. — Я оплачиваю. Вычитаю из твоей зарплаты. Частично. Она соврала. Она не собиралась вычитать. Но если бы сказала «это подарок», он отказался бы. Гордый. Глупый. Красивый в своей глупой гордости. Миса отвернулась к окну, чтобы не смотреть на его руки. Он начал работать. Протирал шкаф — там не было пыли, но она заставила его делать это, чтобы занять. Чтобы он не стоял посреди кабинета, не пах мёдом и молоком, не отвлекал её своими пальцами. Она смотрела в планшет, но не видела ни одной цифры. Все её сенсоры были направлены на него. Шорох тряпки по дереву. Лёгкое дыхание — он старался дышать тихо, чтобы не раздражать её. Шаги — мягкие, крадущиеся, как у кошки, которая боится, что её пнут. Она ненавидела эти шаги. Не потому, что они были неправильными. А потому, что они напоминали ей о том, какой она стала. Люди боялись её так, что крались по собственному дому. — Что ты делаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Протираю. Он врал. Она видела его отражение в стекле — он замер, уставившись на её волосы. На чёрные кончики. Смотрел так пристально, будто они были зашифрованным посланием. — Ты стоишь на месте уже тридцать секунд. Он отдёрнул руку, быстро провёл тряпкой по столу. Извинился. Опять. «Не извиняйся, — хотела сказать она. — Ты ничего не сделал плохого». Но не сказала. Потому что если бы сказала, он бы понял, что она наблюдает. Что она всегда наблюдает. Что она не может оторвать от него глаз. 3 В обед он не пошёл в столовую. Миса узнала об этом от системы контроля — браслет показывал, что он сидит в коридоре на полу, прислонившись к стене. Она открыла камеру в коридоре (была, на всякий случай, хотя не пользовалась ею годами) и увидела, как он ест хлеб. Просто хлеб. Сухой, вчерашний, без масла, без ничего. Отламывает маленькие кусочки и жуёт медленно, будто растягивает удовольствие. В его кармане лежали деньги — она знала, сколько у него на счету. Почти ноль. Он не мог позволить себе столовую. Не мог позволить себе нормальную еду. Миса сжала зубы. «Это не моя проблема, — сказала она себе. — Он — нарушитель. Он — подопечный. Моя забота — только работы, не его желудок». Но в 13:15 она вызвала бетона и приказала принести обед в кабинет. На двоих. — Вы будете обедать с помощником? — удивился бета. — Я буду обедать. Помощник будет стоять рядом и ждать, пока я не решу, что ему можно сесть. Она сказала это, чтобы сохранить лицо. Чтобы никто не заподозрил, что эта забота — не контроль, а что-то другое. Когда принесли еду, Рамиль смотрел на неё голодными глазами. Пытался не смотреть — отводил взгляд, облизывал губы, — но Миса видела. — Садись, — сказала она. — Ешь. Трапеза альфы должна проходить в достойной обстановке, а не под взглядом голодного омеги. Он сел. Ел медленно, аккуратно, будто боялся испачкать форму. И каждый его глоток отдавался в груди Мисы глухим, незнакомым чувством. Она не знала, как это называется. И боялась узнать. 4 После обеда Рамиль разбирал архивные папки. Миса наблюдала за ним краем глаза — делала вид, что работает, но на самом деле следила за его реакцией. Он открыл первую папку. Увидел своё имя. Замер. На фотографии он был в жёлтом платье — ярком, с вышивкой, явно дорогом. Улыбался. Не той вымученной улыбкой, которую Миса видела вчера. Настоящей. Свободной. Она смотрела на фото и думала: «Этот мальчик мог быть счастлив. В другом мире. При других правилах». Он быстро захлопнул папку, сунул в дальний угол, но Миса уже запомнила изображение. Запомнила, как платье облегает его плечи, как волосы падают на лицо, как он держит руки — расслабленно, красиво, не сжатые в кулаки от страха. Она хотела, чтобы он снова так улыбнулся. И ненавидела себя за это желание. — Вы когда-нибудь задумывались, — сказал он вдруг, — что мы просто хотим быть собой? Миса замерла. Она ждала этого вопроса. Знала, что он рано или поздно сорвётся. Но не думала, что так скоро. Не думала, что он осмелится. Она ответила. Казённо, правильно, как учили в академии. Про порядок, хаос и насилие. Она верила в эти слова когда-то. Вкладывала в них смысл. Но сейчас, глядя на его чёрные глаза, она чувствовала, что слова рассыпаются в прах. Он не поверил. И она не поверила. Но она не могла сказать правду. Правда была слишком страшной: «Я делаю это, потому что боюсь. Боюсь, что если позволить одному омеге быть собой, весь мир рухнет. Боюсь, что я тоже когда-то была собой — и меня за это убили бы, если бы я не стала сильной». Она сказала: «Продолжай работать. И больше не задавай глупых вопросов». Он опустил глаза. И Миса увидела, как в его взгляде гаснет что-то важное. Она сделала это. Она погасила его. Как гасила сотни других. Почему же сейчас это чувствовалось иначе? 5 В шесть вечера он ушёл. Миса стояла у окна и смотрела, как маленькая серая фигурка удаляется по улице. В руках она держала папку — «Рамиль Х.». Открыла на фотографии в жёлтом платье. «Ты был красивым, — подумала она. — Раньше». Она провела пальцем по его лицу — по стеклу, защищающему фото. И почувствовала, как подушечка нагревается. Глупо. Стекло не может нагреваться от одного прикосновения. Она закрыла папку, убрала в сейф. Набрала код, который никто не знал. Спрятала ключ в ящик, который никто не открывал. Потом села за стол и долго смотрела в белую стену. В голове крутилось одно слово: «Рамиль». Она повторила его про себя. Потом шёпотом. Потом — громко, в пустоте кабинета. — Рамиль. Имя было тёплым. Мягким. Оно не вписывалось в её белый мир. Она встала, надела пальто и вышла. Прошла мимо пустого коридора, мимо лифта, мимо охраны. Села в машину и назвала адрес. Не домой. Не в Совет. На вокзал. Она не знала, зачем едет туда. Не знала, что скажет, если увидит его. Не знала, что будет делать. Но знала одно: ей нужно было убедиться, что он в безопасности. Что он не спит на лавочке. Что он не замёрз. Что он жив. Она объехала вокзал три раза. Не нашла его. Вернулась домой в полночь, разделась, легла. Не спала. Смотрела в потолок и чувствовала запах мёда и молока на своём пальто. «Ты сходишь с ума, — сказала она себе. — Ты альфа высшего ранга. Ты — член Совета. Ты не можешь сходить с ума из-за какого-то омеги в юбке». Но она сходила. И боялась, что это только начало.