Право белых роз

1 Она не планировала ехать на вокзал. Всё началось с того, что Миса не могла уснуть. В два часа ночи она встала, прошла на кухню, включила чайник. Белая плита, белый чайник, белая чашка — всё на своих местах. Всё правильно. Всё под контролем. Кроме мыслей. Она включила планшет, открыла систему слежения. Браслет Рамиля показывал местоположение: вокзал, центральный зал, сектор С. Он был там уже три часа. Миса поставила чашку, не сделав ни глотка. «Он просто гуляет, — сказала она себе. — Омеги имеют право гулять ночью. Это не запрещено». Но она знала, что это не так. В три часа ночи омеги не гуляют по вокзалам. У них нет денег на такси. У них нет домов, куда можно вернуться. Она оделась за пять минут. Белое пальто, белые брюки, белые туфли — всё то же, что днём. Волосы распустила — не потому, что хотела выглядеть иначе, а потому, что не было времени собирать пучок. Машина завелась с полоборота. Она вела на превышении скорости, но патрули узнавали её номера и не останавливали. Привилегии статуса, который она ненавидела, но использовала. Вокзал встретил её запахом пота, дешёвого табака и отчаяния. Миса прошла через главный вход, мимо спящих на скамейках людей, мимо бетона в будке охраны (он вытянулся, узнав её), и остановилась у сектора С. Рамиль сидел на полу. Он был мокрым. Свитер — тот самый, цвета охры — промок насквозь, прилип к телу, и Миса увидела, какой он худой. Ребра проступали сквозь мокрую ткань, плечи были острыми, как у птицы. Волосы слиплись в чёрные сосульки, падали на лицо, и он не убирал их — просто сидел, сжимая в руках какую-то шкатулку, и смотрел в пустоту. Он не спал. Он был в каком-то другом состоянии — между сном и явью, между жизнью и смертью. Миса подошла ближе. Его феромоны… их почти не было. Блокираторы, которые она дала ему утром, ещё действовали, но сквозь химию пробивался слабый, едва уловимый запах. Не молока и мёда. Горечи. Полыни. Смерти. — Вставай, — сказала она. Он не отреагировал. — Вставай, — повторила она громче. Он поднял голову. Его глаза — чёрные, огромные, пустые — сфокусировались на ней с трудом, будто она была галлюцинацией. — Вы, — прошептал он. — Вы пришли. Голос был сиплым, чужим. Миса почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. — Ты спишь на вокзале. В два часа ночи. В мокрой одежде. — Она специально говорила жёстко, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Ты идиот? Он попытался встать — покачнулся, схватился за стену. Миса не протянула руку. Не могла. Если бы она прикоснулась к нему сейчас, она бы не смогла остановиться. — Как вы меня нашли? — спросил он. — Браслет. Он посмотрел на свою руку, будто впервые увидел браслет. Миса ждала, что он сорвёт его, бросит на пол, плюнет на него. Но он только погладил пластик пальцами — теми самыми, длинными, хрупкими — и сказал: — У меня нет жилья. Григорий выгнал. Хостелы не берут омег без справок. Я… не знаю, что делать. Он сказал это так просто. Без надрыва, без мольбы. Просто констатировал факт: «Я на дне. И не знаю, как выбраться». Миса смотрела на него. На его мокрые волосы, на промокшую одежду, на руки, сжимающие шкатулку. И вдруг поняла: она не может уйти. Она не может. Раньше она могла. Раньше она проходила мимо бездомных омег, не замедляя шага. Раньше она подписывала приказы об отправке в центры, не моргнув глазом. Раньше она была ледяной королевой, у которой нет сердца. Сейчас её сердце билось где-то в горле. И каждый удар отзывался болью в груди. — У меня есть комната, — сказала она. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать. — В пентхаусе. Своя спальня, душ, кухня. Ты будешь жить там до окончания общественных работ. Он поднял на неё глаза. В них появилось что-то — не надежда, нет. Просто удивление. И страх. — Вы предлагаете… переехать к вам? — Я предлагаю контроль. — Она снова надела маску. Жёсткую, холодную, безопасную. — Ты — моя ответственность на время работ. Если ты замёрзнешь на вокзале или заболеешь, я не смогу выполнить норматив. Это не благотворительность. Это прагматизм. Он не поверил. Она видела это по его глазам. Но он был слишком уставшим, чтобы спорить. — Вы же меня ненавидите, — сказал он. Миса замерла. «Ненавижу ли я тебя? Я ненавижу себя за то, что не могу пройти мимо. Я ненавижу себя за то, что смотрю на твои губы и думаю о том, какие они на вкус. Я ненавижу себя за то, что ты сломал что-то во мне, что я строила десять лет». — Я никого не ненавижу, — сказала она вслух. — Ненависть — это эмоция. Она мешает мыслить. Она протянула руку. Белую, длинную, с аккуратными ногтями. Руку, которая подписывала смертные приговоры. Руку, которая никогда никого не держала просто так. — Вставай. Сумки оставь — за ними приедут через час. Сейчас поедем ко мне. Он посмотрел на её руку. Потом на свои пальцы — грязные, красные от холода, с обкусанными ногтями. — Я испачкаю, — сказал он. И в этот момент Миса поняла, что пропала. Потому что он думал не о себе. Не о том, как ему холодно и страшно. Он думал о ней. О её белом пальто. О том, что он недостоин прикасаться к ней своими грязными руками. — Мне всё равно, — сказала она. Он взял её руку. Пальцы были ледяными и дрожали. Миса сжала их крепче, чем требовалось, — не для того, чтобы поднять его, а для того, чтобы почувствовать. Тепло, которое начинало просачиваться сквозь холод. Она подняла его на ноги. Он покачнулся, привалился к ней на секунду — и отшатнулся, будто обжёгся. — Пошли, — сказала Миса и пошла к парковке. Она не отпустила его руку. Не потому, что боялась, что он упадёт. А потому, что не хотела отпускать. 2 В машине он молчал. Сидел на пассажирском сиденье, сжимая шкатулку, и смотрел в окно. Миса вела молча — не включала радио, не задавала вопросов. Только иногда бросала взгляд в его сторону. Он дрожал. Не от холода — в машине было тепло. От напряжения. От страха. От недоверия. — Там есть горячий душ, — сказала Миса, чтобы нарушить тишину. — Полотенца в шкафу. Пижама на кровати. — Вы обо всём подумали, — тихо сказал он. — Вы всегда обо всём думаете? — Это моя работа. — Нет. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — Это вы. Вы всегда контролируете всё вокруг. Потому что боитесь, что если потеряете контроль, потеряете себя. Миса сжала руль так сильно, что побелели костяшки. — Ты меня не знаешь, — сказала она. — Я знаю, что вы не спите по ночам. Я знаю, что вы носите белое, потому что боитесь цвета. Я знаю, что вы смотрели на мои руки сегодня в кабинете. Она резко затормозила на красный свет. — Что? — Вы смотрели на мои руки. — Его голос был тихим, но твёрдым. — Я видел ваше отражение в стекле. Вы смотрели, как я протираю шкаф. Не на шкаф. На мои руки. Миса не знала, что сказать. Он был прав. Она смотрела. Она не могла не смотреть. — Это ничего не значит, — сказала она. — Я не спрашивал, что это значит. Я просто сказал, что вы смотрели. Свет загорелся зелёным. Миса нажала на газ, может, слишком резко. Машина рванула вперёд. Они доехали до пентхауса в тишине. 3 Она провела его в комнату. Маленькую, но чистую. С серым постельным бельём, с окном от пола до потолка, с пустым шкафом, который ждал, когда его заполнят. — Ванная — через одну дверь, — сказала Миса. — Завтрак в семь тридцать. Не опаздывай. Он стоял посреди комнаты, всё ещё сжимая шкатулку, и смотрел на кровать. На чистую, свежую, пахнущую лавандой кровать. — Спасибо, — сказал он. — За то, что не прошли мимо. Миса развернулась и вышла, не ответив. Потому что если бы она ответила, она бы сказала: «Я не могла пройти мимо. Я пыталась. Я не смогла». А это было слишком опасно. 4 Ночью она не спала. Лежала на своей белой кровати, смотрела в белый потолок и слушала. За стеной было тихо — он не плакал, не ходил, не кашлял. Может, уснул. Может, притворялся. Она встала в три часа. Прошла по коридору. Остановилась у его двери. Дверь была закрыта. Не заперта — запертых дверей в её доме не было, потому что никто не смел их закрывать. Но он закрыл. И Миса не знала, что это было: неуважение или страх. Она прижалась лбом к холодной двери и закрыла глаза. За дверью он дышал. Ровно, глубоко — спал. И во сне его феромоны пахли не горечью, не полынью, а молоком и мёдом. Теми самыми, которые она почувствовала в первый раз. Тёплыми. Домашними. Миса стояла так пять минут. Потом вернулась в свою спальню, легла и уставилась в потолок. «Что ты со мной делаешь?» — спросила она у стены. Стена не ответила. Но за стеной Рамиль спал. И этого было достаточно. 5 Утром она приготовила кофе на двоих. Впервые за десять лет. Она не знала, какой он любит. Сварила чёрный, как пила сама. Потом подумала и добавила молока. Потом убрала молоко. Потом снова добавила. В итоге она сварила два кофе: чёрный для себя и латте с корицей — для него. Рецепт она нашла в телефоне за пять минут до того, как он вышел из комнаты. Он вышел в пижаме — серой, мягкой, слишком большой для него. Волосы были влажными после душа, и они вились на концах. Без геля, без зачёсывания назад, без формы — он выглядел… Миса отвела взгляд. Он выглядел так, как должен был выглядеть всегда. Живым. — Это тебе, — сказала она, кивнув на светлую чашку. — Латте с корицей. Я посмотрела в интернете, как готовить. Он взял чашку, сделал глоток. Его глаза округлились. — Спасибо, — сказал он. — Вы не должны были. «Не должна, — подумала Миса. — Я не должна была забирать тебя с вокзала. Не должна была селиться в своей квартире. Не должна была смотреть на твои руки. Не должна была стоять у твоей двери в три часа ночи». — Не должна, — сказала она вслух. — Но сделала. Он посмотрел на неё поверх чашки. И улыбнулся. Впервые за всё время, что она его знала. И Миса поняла, что эта улыбка стоит больше, чем десять лет её карьеры. Больше, чем место в Совете. Больше, чем белый пентхаус и белая машина и белая, стерильная жизнь, которую она строила так долго. Она улыбнулась в ответ. Впервые за десять лет. И не испугалась.