Право белых роз

1 Первое утро в пентхаусе Мисы началось с того, что Рамиль проспал. Он открыл глаза, посмотрел на часы — 7:45 — и подскочил с кровати, запутавшись в простыне. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Вчера она сказала: «Завтрак в семь тридцать». Семь тридцать. Пятнадцать минут назад. — Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотал он, натягивая форму (она уже висела в шкафу, выглаженная — кто? когда?). Он вылетел в коридор и врезался в Мису. Она стояла у двери в гостиную, держа в руках чашку чёрного кофе. Белый халат до пят, волосы распущены — сегодня без пучка, и чёрные кончики касались пояса. Взгляд — спокойный, как штиль. — Ты опоздал, — сказала она. — Я знаю. Простите. Часы не завёл, я обычно просыпаюсь от… — Будильник на тумбочке. Ты его не заметил. Рамиль промолчал. Он действительно не заметил — вчера был слишком вымотан, чтобы разглядывать комнату. — Иди на кухню. Кофе на столе. Завтрак — в микроволновке. У тебя десять минут. Она развернулась и ушла в свою спальню, оставив после себя запах мороза и мяты. Рамиль побрёл на кухню. Кухня оказалась такой же стерильной, как и всё остальное: белые шкафы, белая столешница, белая посуда. На столе — чашка с кофе (чёрный, без сахара), тарелка с овсянкой (без масла, без ягод, просто каша) и стакан воды. Рядом — записка, написанная каллиграфическим почерком: «Блокиратор принять после еды». Рамиль сел, съел овсянку (она была пресной, как картон), выпил кофе (горький, обжигающий) и проглотил таблетку. Потом почистил зубы в своей ванной (белые полотенца, белая зубная щётка — новая, в упаковке), зачесал волосы назад и в 8:00 стоял у двери кабинета Мисы. Она уже была там. Сидела за столом, в идеальной белой водолазке, и печатала. — Садись на стул у окна, — сказала она, не поднимая глаз. — Будешь сегодня разбирать входящие документы. Сортировать по приоритету. Научишься — буду давать больше. Рамиль сел. Стопка бумаг перед ним была высотой с его предплечье. Он вздохнул и взял первый лист. 2 Документы оказались скучными до зевоты. Отчёты о патрулированиях, заявления от граждан, жалобы на омег, которые «вели себя неподобающе». Рамиль читал и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. «Омега в жёлтом пальто напугал моего ребёнка». «Омега в торговом центре громко смеялся, это нарушает покой». «Омега нюхал цветы в парке — неприличное поведение». Он откладывал бумаги в три стопки: «срочно», «обычно», «в мусор». В мусор хотелось отправить всё, но Миса сказала сортировать по приоритету, а не по справедливости. — Ты вздыхаешь уже четвёртый раз за час, — заметила Миса, не оборачиваясь. — Документы глупые. — Документы — это жизнь. Люди пишут то, что их беспокоит. — Их беспокоит, что омега нюхает цветы? Миса повернулась на стуле и посмотрела на него долгим взглядом. — Ты считаешь это смешным? — Я считаю это абсурдным, — ответил Рамиль и тут же прикусил язык. Он снова сказал лишнее. Блокираторы, видимо, подавляли не только феромоны, но и инстинкт самосохранения. Но Миса не рассердилась. Вместо этого она встала, подошла к его столу и взяла одну из бумаг — ту самую, про цветы. — Омега по имени Алекс, двадцать три года. Нюхал розы в городском парке. К нему подошёл патруль, попросил прекратить. Он отказался. Сказал: «Цветы пахнут лучше, чем ваши дубинки». — Миса прочитала это ровным голосом, без эмоций. — Его забрали в участок. Он ударил бетона. Получил срок. — Он ударил, потому что его спровоцировали, — тихо сказал Рамиль. — Не важно. Провокация — не оправдание. В этом городе есть правила. Если каждый начнёт нюхать цветы, когда захочет, а потом бить полицейских, которые делают свою работу, мы вернёмся в каменный век. — Вы правда так думаете? — Рамиль поднял на неё глаза. — Что от цветов — к каменному веку? Миса промолчала. Она смотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Сортируй документы, — сказала она наконец и вернулась за свой стол. 3 В обед Миса сказала: «Сегодня ты будешь есть со мной». — В смысле? — растерялся Рамиль. — В прямом. Я заказала еду. Ты поешь со мной за одним столом. Это не обсуждается. Они сидели в гостиной пентхауса — огромной, белой, безжизненной. На столе стояли контейнеры с едой: рис с овощами, курица на пару, салат без заправки. Всё пресное, всё правильное, всё белое или бледно-зелёное. Рамиль ковырял рис вилкой. Есть не хотелось — от блокираторов всегда пропадал аппетит, но он боялся отказаться. — Ты плохо ешь, — заметила Миса. — Я не голоден. — Блокираторы? — Она положила вилку. — Побочный эффект пройдёт через неделю. Организм привыкнет. — Откуда вы знаете? — Я читала инструкцию. — Миса помолчала. — И я принимала их раньше. Рамиль поднял голову. Это было первое личное признание, которое она сделала при нём. — Вы? Зачем альфе блокираторы? — Затем, что альфы тоже пахнут. — Её голос стал жёстче, как будто она пожалела, что начала этот разговор. — И не все любят этот запах. Она вернулась к еде, давая понять, что тема закрыта. Рамиль не стал спрашивать дальше. Но мысль застряла: «Кому не нравится запах Мисы?» 4 После обеда Миса ушла на совещание и оставила Рамиля одного в кабинете — доделывать документы. Он работал медленно, потому что глаза слипались — сказывалась бессонная ночь на вокзале. В какой-то момент он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Всего на минуту. Он проспал два часа. Разбудил его голос — не громкий, но резкий, как пощёчина: — Ты спишь на рабочем месте. Рамиль открыл глаза. Миса стояла перед ним, скрестив руки на груди. На её лице не было гнева — только холодное недоумение. — Простите, — сказал он, протирая глаза. — Я не хотел. — Ты выглядишь как смерть. — Она наклонилась и прикоснулась пальцами к его лбу. Жест был быстрым, почти грубым, но Рамиль почувствовал, как его щёки заливаются краской. — Температуры нет. Просто устал. — Я в порядке. — Ты не в порядке. — Она выпрямилась. — Сегодня освобождаю тебя на два часа раньше. Иди домой, выспись. Завтра чтобы был бодрым. — Домой? — переспросил Рамиль. Это слово прозвучало странно в его устах. — В пентхаус. — Миса поморщилась, как будто поправила саму себя. — Во временное жильё. Иди. Он встал, собрал вещи и пошёл к двери. У порога остановился. — Миса? — сказал он. Впервые назвал её по имени, без «вы». И сам испугался этого. Она подняла бровь. — Спасибо. Не за то, что отпустили. За вчера. За… — Он не договорил. Миса молчала. Потом отвернулась к окну и сказала: — Иди уже. Он вышел. 5 Вечером Рамиль принял душ — впервые за трое суток. Горячая вода смывала с тела усталость, вокзальную грязь и запах страха. Он стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение уходит из мышц. Когда он вышел, то увидел на кровати свёрток — пижама. Мягкая, серая, из флиса. И записка: «Твоя одежда в стирке. Надень это. М.» Рамиль надел пижаму. Она была ему велика — видимо, Миса заказала на глаз, но ткань приятно грела тело. Он сел на кровать, обнял колени и посмотрел в окно. Город внизу горел огнями. Где-то там были люди, которые жили своей жизнью — ходили в кафе, целовались в парках, ссорились и мирились. А он сидел в клетке из стекла и бетона, в доме женщины, которая его ненавидела — или, по крайней мере, должна была ненавидеть. Но она принесла ему пижаму. Он не понимал. В коридоре послышались шаги. Миса прошла мимо его двери, остановилась. Рамиль замер. Секунда, две. Потом она сказала — тихо, почти шёпотом, наверное, думая, что он спит: — Спокойной ночи, Рамиль. Он не ответил. Только прижал пижаму к щеке и закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не снились кошмары. 6 Миса стояла у окна в своей спальне и смотрела на отражение луны в стекле. В руке она держала планшет — на экране была фотография. Не из дела Рамиля. Другая. Сделана сегодня, пока он спал в кабинете. Она не знала, зачем её сделала. Просто увидела, как он сидит, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами, и чёрные волосы падают на лицо — выбились из пучка, и он во сне не мог их убрать. На его лице не было страха. Не было серой покорности. Только усталость. И что-то ещё — что-то, что Миса не могла определить. Она удалила фото. Потом восстановила. Потом убрала в защищённую папку с паролем. «Что ты со мной делаешь?» — спросила она мысленно у спящего мальчика за стеной. Ответа не было. Она легла, укрылась белым одеялом и долго смотрела в потолок. За стеной Рамиль спал, свернувшись калачиком, и впервые за долгое время улыбался во сне.