Право белых роз

1 Через неделю Миса поняла, что привыкла к нему. Это осознание пришло утром, когда она проснулась в 4:15 и первым делом прислушалась — дышит ли он за стеной. Дышал. Ровно, глубоко, спокойно. Миса выдохнула и только потом поняла, что задерживала дыхание. Она привыкла к его шагам по коридору — мягким, крадущимся, с лёгким шарканьем балеток. Привыкла к запаху ментола, который тянулся из его комнаты по утрам — он курил на балконе, думая, что она не чувствует. Привыкла к его молчаливому присутствию на кухне, когда они пили кофе — она чёрный, он латте с корицей, который она научилась варить идеально. Она привыкла к нему. И это было опасно. В эту субботу она решила нарушить привычку. Заставила его разбирать гардеробную — не потому, что там был беспорядок (беспорядка в её доме не существовало), а потому, что хотела посмотреть, как он перебирает её вещи. Её белые, стерильные, одинаковые вещи. Он стоял посреди гардеробной, трогал ткань её свитеров, складывал, развешивал, и Миса наблюдала за ним из коридора. Ей нравилось, как его пальцы — длинные, тонкие, с обкусанными ногтями — касаются её одежды. Как будто он прикасался к ней. Она почти улыбнулась. Почти. А потом он нашёл коробку. Миса увидела, как он замер перед ней, как прочитал надпись «Не трогать», сделанную её собственной рукой десять лет назад. Как его лицо стало напряжённым, любопытным — и в этом любопытстве было что-то, что заставило её сердце сжаться. Она вошла в гардеробную. — Это не ваше дело, — сказала она, и голос прозвучал жёстче, чем она планировала. Он обернулся. В его глазах не было страха — только настороженность. — Я не трогал, — сказал он. — Там написано «Не трогать». — Ты смотрел. — Смотреть не запрещено. Она шагнула вперёд. Встала между ним и коробкой — физически, как щит. Не потому, что боялась, что он откроет её. А потому, что боялась, что он увидит её настоящую. Ту Мису, которая носила красное платье и целовалась с девушкой в парке. Ту, которую она убила десять лет назад. — Уйди, — сказала она тихо. — Я не сделал ничего плохого. Я просто работал. — Ты смотрел на вещи, которые тебя не касаются. — Это просто коробка. В ней не может быть ничего страшнее, чем вы сами. Миса замерла. «Страшнее, чем вы сами». Он сказал это так просто. Так буднично. Будто не вкладывал в слова никакого смысла. Но для Мисы эти слова прозвучали как приговор. Она наклонила голову — тот самый жест, который пугал всех вокруг. Жест хищника перед броском. — Повтори, — сказала она. Он повторил. Не испугался. Не отвёл взгляд. Стоял перед ней, маленький, хрупкий, в своей дурацкой серой пижаме, и смотрел прямо в глаза. — Вы страшный человек. Вы пугаете всех вокруг. Вы сделали свою квартиру белой, как операционная, потому что боитесь цвета. Вы не спите по ночам, потому что боитесь снов. У вас нет друзей, потому что вы боитесь, что они увидят вас настоящую. И вы прячете эту коробку, потому что в ней — единственное, что вы не можете контролировать. Она ударила его. Не сильно — скорее оттолкнула, чем ударила. Но он отлетел к стене, ударился затылком о полку, и белые свитера посыпались на него, как снег. Он сидел на полу, заваленный мягкой тканью, и смотрел на неё. В его глазах не было страха. Не было обиды. Было… понимание. Он понял её. Понял то, что никто не понимал десять лет. — Убирайся, — сказала Миса. — Куда? — В свою комнату. Убирайся с глаз. Он поднялся, отряхнул свитера. У двери остановился. — Миса. — Что?! — Вам нужно выспаться. Вы злая, когда не высыпаетесь. Он ушёл. Миса осталась одна в гардеробной, среди белых вещей, белых стен, белого света. Села на пол, обняла колени и уставилась на коробку. «Страшнее, чем вы сами». Он был прав. Она была страшной. Она сделала себя страшной, потому что боялась быть слабой. Потому что слабых убивают. Потому что она поклялась никогда больше не быть слабой — после того дня, когда убили Лину. Но сейчас, сидя на полу в окружении белого, она чувствовала себя слабой. Как никогда раньше. Она закрыла глаза и увидела его лицо. Не испуганное. Не обиженное. Понимающее. «Почему ты не боишься меня? — спросила она мысленно. — Все боятся. Почему ты — нет?» Ответа не было. 2 До вечера они не разговаривали. Миса сидела в своей спальне, смотрела в стену и пыталась работать. Не получалось. Цифры плыли перед глазами, буквы складывались в его имя. Рамиль. Рамиль. Рамиль. В девять вечера она встала и пошла к его комнате. Сердце колотилось где-то в горле. Миса не помнила, когда в последний раз чувствовала сердцебиение. Она думала, что убила его вместе со всеми остальными эмоциями. Но сейчас оно билось — громко, больно, требовательно. Она постучала. Тихо, неуверенно — как не стучала никогда. — Войдите, — сказал он. Она вошла. Он сидел на кровати с книгой в руках — детектив, красная обложка, единственная цветная вещь в её доме. Он нашёл его. Конечно, нашёл. Он находил всё, что было спрятано. — Я пришла извиниться, — сказала Миса. Он чуть не выронил книгу. — Что? — Ты слышал. — Она закрыла за собой дверь — впервые они были вдвоём в замкнутом пространстве, без камер, без свидетелей. — Я ударила тебя. Это было неправильно. Я не имела права. — Вы меня просто оттолкнули. — Это не важно. Физическое воздействие на омегу со стороны альфы — уголовное преступление. Я могла потерять должность. Она врала. Она пришла не из-за должности. Она пришла потому, что не могла больше сидеть одна в своей белой комнате и чувствовать его отсутствие. — Вы поэтому извиняетесь? Из-за должности? — Нет. — Она села на край его кровати — не спросив разрешения, потому что боялась, что если спросит, он откажет. — Я извиняюсь, потому что… — она замолчала, подбирая слова, — потому что ты был прав. Он замер. — Во всём, — продолжила Миса. — Про коробку. Про сны. Про цвет. Всё правда. — А про то, что вы страшный человек? — Это тоже правда. — Она подняла на него глаза. — Я страшный человек. Я делаю страшные вещи. Я подписываю приказы, после которых омеги теряют работу, жильё, семьи. Я не чувствую вины. Никогда. Но сейчас… — Что сейчас? — Сейчас я чувствую. — Она провела рукой по лицу — жест, который никто не должен был видеть. — И мне это не нравится. Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Так, будто видел насквозь. — Покажите мне коробку, — сказал он. — Что? — Коробку. Ту, с надписью «Не трогать». Покажите, что внутри. Я хочу понять. — Зачем тебе? — Потому что вы пришли извиняться. Значит, вы мне доверяете. Хотя бы немного. И я хочу оправдать это доверие. Миса смотрела на него и понимала: он даёт ей шанс. Шанс быть настоящей. Шанс снять маску. Шанс, которого она не давала никому десять лет. Она протянула руку. — Идём. 3 Коробка стояла на том же месте. Миса взяла её, поставила на пол и села рядом на корточки. Рамиль сел напротив. — Не смейся, — сказала она. — Не буду. Она открыла коробку. Красное платье. Синий шарф. Жёлтая панамка. Зелёные носки в горошек. И фотографии — старые, выцветшие, с загнутыми краями. Миса достала одну. На ней была она — шестнадцать лет, белые волосы (без чёрных кончиков), красное платье, широкая улыбка. И Лина. Брюнетка с карими глазами, которая держала её за руку. — Кто это? — спросил Рамиль. — Я. — Миса взяла фотографию обратно. — И Лина. Моя… первая любовь. Единственная. — Что с ней случилось? — Её убили. — Голос Мисы был ровным, как сталь. Но внутри неё всё дрожало. — Альфы. Увидели нас в парке, когда мы целовались. Сказали, что две омеги не имеют права на отношения. Лина попыталась убежать. Они догнали. Она замолчала. Пальцы сжимали фотографию так сильно, что края помялись. — После этого я поклялась, что стану сильной. Что никто не посмеет тронуть меня или тех, кто мне дорог. Я поступила в академию альф, хотя мои данные были ниже среднего. Я училась ночами. Я не спала. Я забыла, какого цвета бывает счастье. — Она посмотрела на свои белые вещи. — Я выбелила свою жизнь. Чтобы не видеть крови. Он молчал. Сидел напротив, слушал, и в его глазах не было жалости. Было понимание. — Почему вы мне это рассказали? — спросил он шёпотом. — Потому что ты спросил. — Миса убрала фотографию в коробку. — И потому что ты смотрел на меня как на человека. Не как на альфу. Не как на врага. Как на человека. Этого никто не делал… очень давно. Она закрыла коробку, поставила на место. Встала. Он встал рядом. — Теперь ты знаешь. Можешь использовать эту информацию против меня. Можешь рассказать Совету. Я не буду отрицать. — Зачем мне рассказывать? — Чтобы отомстить. Ты меня ненавидишь. — Я вас не ненавижу, — тихо сказал он. — Я боюсь вас. Но не ненавижу. Миса повернулась к нему. Они стояли близко — слишком близко. Она чувствовала его запах — мёд и молоко, тёплый, живой. И тепло его тела. — Ты дрожишь, — сказала она. — Холодно. — В комнате двадцать три градуса. — Тогда от вас. Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была тёплой, мягкой, живой. Он не отшатнулся. — Ты не должен бояться, — сказала Миса. — Не меня. — А кого? — Себя. — Она убрала руку. — И того, что ты во мне пробуждаешь. Она вышла из комнаты, не обернувшись. Потому что если бы обернулась, она бы осталась. А если бы осталась, то сделала бы то, что нельзя отменить. То, что разрушило бы их обоих. 4 Ночью она не спала. Сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно. Луна освещала комнату, и белые стены казались серебряными. В руке она держала фотографию — ту самую, с Линой. — Прости меня, — прошептала она. — Я думала, что стану сильной. А стала чудовищем. Фотография молчала. Лина улыбалась — той улыбкой, которую Миса не видела десять лет. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Миса, не надеясь, что кто-то войдёт. Никто никогда не стучал в её дверь. Дверь открылась. На пороге стоял Рамиль — в серой пижаме, босиком, с чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. — Я слышал, вы не спите, — сказал он. — Я никогда не сплю. — Можно мне войти? Миса хотела сказать «нет». Хотела приказать ему уйти, закрыть дверь, забыть этот разговор. Но вместо этого она кивнула. Он вошёл. Подошёл к кровати, сел на край — осторожно, будто боялся, что она исчезнет. Посмотрел на фотографию в её руках. — Это она? — Да. — Она была красивой. — Была. Он помолчал. Потом протянул руку и накрыл её пальцы своими — тёплыми, живыми, настоящими. — Вы тоже красивая, — сказал он. — Когда не пытаетесь быть страшной. Миса почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не плакала десять лет. Забыла, как это — чувствовать солёную влагу на губах, как это — всхлипывать, как это — быть слабой. — Не смотри, — прошептала она. — Смотрю, — ответил Рамиль. — И не отведу взгляд. Он не обнял её. Не прижал к себе. Просто сидел рядом, держал за руку и смотрел. И этого было достаточно. Миса плакала долго. Так долго, что луна успела переместиться по небу, а слёзы — высохнуть. Когда они кончились, она почувствовала пустоту. Но не ту, холодную, стерильную, к которой привыкла. А другую — чистую, как лист бумаги перед тем, как на нём напишут первые слова. — Ложись, — сказал Рамиль. — Я посижу с тобой. — Ты не должен. — Я хочу. Она легла. Он остался сидеть на краю кровати, держа её за руку. Миса закрыла глаза и впервые за десять лет не боялась темноты. Потому что рядом был он. 5 Она проснулась в 4:15, как всегда. Но на этот раз не одна. Рамиль спал, сидя на краю кровати, прислонившись спиной к спинке. Его голова была запрокинута, волосы падали на лицо, одна рука всё ещё лежала на её пальцах. Миса смотрела на него и чувствовала, как внутри неё тает последний лёд. Она осторожно, чтобы не разбудить, убрала волосы с его лица. Провела пальцем по щеке, по скуле, по губам. Он не проснулся. Только улыбнулся во сне. Миса наклонилась и поцеловала его в лоб. Легко, как ветер. Как обещание. — Спи, — прошептала она. — Я никуда не уйду. Она не знала, верит ли в это сама. Но впервые за десять лет хотела верить.