Право белых роз

1 Она проснулась от запаха корицы. Это было настолько неправильно, что Миса сначала подумала — ей снится сон. В её доме никогда не пахло корицей. Только морозом, мятой, стерильной чистотой. Но запах был настоящим — тёплым, сладким, чужим. Она села на кровати и поняла: Рамиль на кухне. В шесть утра. Он готовил кофе. Миса встала, надела халат и пошла на запах. Не крадучись — она никогда не кралась, — но тише обычного, чтобы не спугнуть его. Остановилась в дверях кухни и замерла. Он стоял у плиты в серой пижаме — той самой, которая была ему велика. Рукава закатаны, волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. В руках он держал турку — её турку, которой она никому не разрешала пользоваться, — и что-то варил. На столе стояли две чашки. Одна — чёрная, для неё. Вторая — белая с золотым ободком, для него. Рядом — сахарница, молочник и маленькая тарелка с печеньем. Миса не знала, что у неё есть печенье. — Ты рано, — сказала она. Он обернулся. На секунду его лицо стало испуганным — будто он боялся, что она рассердится. Но потом он увидел, что она не злится, и улыбнулся. — Я не спал, — сказал он. — Думал. Решил сделать вам приятное. — Зачем? — Вы вчера плакали. Я подумал, что вам нужно что-то тёплое. Не только кофе. Что-то… человеческое. Миса села за стол. Он поставил перед ней чашку — чёрный кофе, идеальной крепости, с той долей горечи, которую она любила. Она сделала глоток. — Ты подсмотрел, как я варю? — Я запомнил. — Он сел напротив, взял свою чашку с латте. — Вы делаете одно и то же каждое утро. Один и тот же ритуал. Я просто повторил. Миса смотрела на него поверх чашки. Его пальцы — длинные, тонкие — обхватывали белую керамику, и она снова не могла оторвать взгляд. — Сегодня воскресенье, — сказала она. — Общественных работ нет. И работы по дому тоже нет. — Она помолчала, собираясь с духом. — Я подумала, что мы могли бы выйти в город. Он чуть не поперхнулся. — Выйти? Вместе? — Вместе. — Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. Оно было непривычным. Опасным. Но сладким — как его кофе. — Я должна купить кое-что из одежды. Для себя. И для тебя. — Для меня? — Ты не можешь вечно ходить в пижаме и форме. — Она поставила чашку, чтобы не видеть его глаза. — Я заметила, что у тебя почти нет своей одежды. Только то, что было в сумках. А там — одна юбка и два свитера. Он опустил глаза. Миса видела, как на его щеках проступил румянец — не смущение, а что-то другое. Стыд? Благодарность? — Я не могу принять от вас подарки, — тихо сказал он. — Это не подарки. Это необходимость. Ты живёшь в моём доме. Ты представляешь меня. Я не могу позволить, чтобы ты выглядел как… — она запнулась, — как бездомный. — Я и есть бездомный. — Нет. — Голос Мисы стал твёрже, чем она планировала. — Ты живёшь у меня. Это твой дом. Пока не найдёшь другой. Он поднял глаза. В них было что-то, что заставило её сердце сжаться. Не надежда. Не благодарность. Удивление. Будто он впервые слышал, что у него есть дом. — Хорошо, — сказал он. — Пойдёмте. 2 В торговом центре она чувствовала себя неуютно. Не потому, что боялась — Миса не боялась ничего и никого. А потому, что рядом с ней шёл Рамиль, и люди смотрели на них. Не на неё — на него. На его распущенные волосы, на его балетки, на его мягкую походку. Взгляды были разными: любопытными, презрительными, иногда — понимающими. Миса хотела прикрыть его собой. Заслонить от этих взглядов. Сказать: «Он — мой. Не смотрите». Но она не сказала. Только взяла его под локоть — жёстко, по-хозяйски, как альфа, которая ведёт подопечного. Он вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Сначала тебе, — сказала она, остановившись у магазина «UniSex». — Здесь продают одежду без гендерной маркировки. Выбирай что хочешь. Он вошёл внутрь, и Миса осталась ждать у входа. Смотрела, как он перебирает вещи — трогает ткань, прикладывает к себе, смотрит в зеркало. Его лицо менялось. Страх уходил, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что она видела только на старой фотографии — той, где он в жёлтом платье. Счастьем. Он выбрал три вещи. Свитер цвета тёплой охры — почти такой же, как тот, в котором она впервые увидела его. Юбку миди — серую, вязаную, с кисточкой. И шарф — длинный, красный, яркий, как кровь на белом снегу. Он принёс всё к кассе, и Миса расплатилась, не спрашивая. Он попытался возразить — она не слушала. Просто забрала пакет и протянула ему. — Не спорь. Бесполезно. Он взял пакет. И улыбнулся. Не той вымученной улыбкой, которую она видела в отделении. Не той благодарной, которой омеги награждают альф за подачки. Настоящей. Свободной. Счастливой. Миса замерла. «Он прекрасен», — подумала она. И испугалась этой мысли. — Что? — спросил он, заметив её взгляд. — Ничего. — Она отвернулась. — Пойдём. Теперь моя очередь. 3 Свои вещи она выбирала быстро — почти агрессивно. Зашла в магазин, указала на три одинаковых белых свитера, расплатилась и вышла. Всё заняло меньше пяти минут. — Вы даже не померили, — сказал Рамиль. — Мне не нужно мерить. Я знаю свой размер. — Но они же одинаковые. — Они идеальные. — Она посмотрела на него. — Я не люблю разнообразие. Разнообразие — это риск. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Только сжал пакет с красным шарфом. Они вышли из торгового центра и пошли по улице. День был солнечным, но холодным. Рамиль поёжился, и Миса заметила, что его куртка — серая, форменная — слишком тонкая для такой погоды. Она остановилась. — Ты замёрз. — Немного. Она сняла с шеи свой белый шарф — тот самый, который носила десять лет, который был частью её брони — и намотала ему на плечи. Жест был резким, почти грубым. Она не умела делать нежные жесты. Но он понял. — Вы не замёрзнете? — спросил он. — Я альфа. Мы не мёрзнем. Они пошли дальше. Рамиль уткнулся носом в её шарф, и Миса увидела, как он вдыхает её запах. Не нарочно — автоматически, как делают все омеги, когда чувствуют знакомый феромон. Её запах. На нём. Миса отвернулась, чтобы он не видел её лица. Потому что на её лице было написано то, что она не могла себе позволить: собственничество. Желание. Нежность. «Он пахнет мной, — подумала она. — Он всегда будет пахнуть мной. Даже если уйдёт». Она прогнала эту мысль. — Миса, — сказал он. — М? — Спасибо. За сегодня. За вчера. За… — Он запнулся. — За то, что вы не такая, какой кажетесь. Она не ответила. Только чуть замедлила шаг, чтобы он мог идти рядом. 4 Вечером она сидела на диване с планшетом, но не работала. Смотрела в экран и думала. Он вошёл в гостиную в новой пижаме — нет, не пижаме. В том самом свитере цвета охры, который она купила ему утром. Он надел его сразу, как только они вернулись, и теперь сидел в кресле напротив, обхватив колени руками, и смотрел на неё. Свитер был мягким, уютным, и он выглядел в нём… по-другому. Не серым, не стерильным. Живым. — Вы сегодня не работаете, — заметил он. — Сегодня воскресенье. — Вы работаете даже в воскресенье. Обычно. — Обычно — да. — Она отложила планшет. — Но сегодня я думала. — О чём? — О тебе. Он замер. Его феромоны — мёд и молоко — стали слаще. Миса чувствовала это даже сквозь блокираторы. — Что именно? — спросил он. — О том, почему ты не сбежал. У тебя был шанс. Сегодня в торговом центре. Толпа, много выходов. Я могла тебя потерять. Но ты не убежал. — А куда мне бежать? — Неважно. Ты мог попытаться. — Я не хочу. — Он посмотрел на свои руки. — Здесь… спокойно. Впервые за долгое время мне не страшно просыпаться по утрам. Это странно — не бояться. — Ты должен бояться. Я альфа. Я Совет. Я та, кто отправляет омег в центры. — Но вы не отправляете меня. — Пока нет. Повисла тишина. Миса чувствовала, как её собственные феромоны — мороз и мята — смешиваются с его, и в воздухе пахнет чем-то новым. Чем-то, чего она не чувствовала десять лет. Теплом. — Миса, — сказал он. — Вы когда-нибудь жалели о том, что делаете? Она молчала долго. Так долго, что он, наверное, подумал, что она не ответит. — Каждый день, — сказала она. Это было страшнее любых признаний. Потому что если ты жалеешь о том, что делаешь, но продолжаешь это делать — ты не чудовище. Ты хуже. Ты трус. Она ждала, что он встанет и уйдёт. Что в его глазах появится презрение. Но он только кивнул, как будто понял. — Я тоже, — сказал он. — Жалею. О том, что не был смелее раньше. — Ты ещё можешь быть смелым. — С вами — да, — сказал он. — С вами я смелее, чем без вас. Миса не знала, что ответить. Впервые в жизни. 5 Ночью раздался звонок. Миса взяла трубку после первого гудка — она всегда брала после первого, потому что не спала и ждала. На экране высветилось имя: Сафрон. — Да, — сказала она. — Миса. — Голос председателя был вкрадчивым, маслянистым. — Я слышал, у тебя теперь живёт омега. Тот самый, с юбкой. — Он помощник. Общественные работы. — Он живёт у тебя. — Это временно. У него нет жилья. — У омег нет жилья, потому что они не умеют его зарабатывать. — Сафрон помолчал. — Я слышал, ты купила ему свитер. И шарф. Красный. Миса сжала трубку. — Откуда у вас эта информация? — У меня везде глаза, Миса. Ты это знаешь. — Он вздохнул. — Я не хочу портить тебе жизнь. Но Совет обеспокоен. Твоя репутация — это репутация всего Совета. Не заставляй нас принимать меры. — Какие меры? — Например, отправить омегу в центр коррекции. Насовсем. Миса почувствовала, как в груди поднимается холодная ярость. — Он не нарушал правил. — Он живёт с альфой высшего ранга вне брачных отношений. Это нарушение. — Он живёт у меня как помощник. — Докажи это. Миса молчала. Она не могла доказать. Потому что это была не вся правда. — У тебя есть неделя, — сказал Сафрон. — Или ты отказываешься от него официально, или мы забираем его сами. Он бросил трубку. Миса сидела на кровати, сжимая телефон так сильно, что экран треснул. В груди кипело — не гнев, не страх. Решимость. Она не отдаст его. Никогда. Но как защитить его, не разрушив себя? Она не знала. Но знала одно: она найдёт способ. Даже если для этого придётся врать. Даже если для этого придётся убивать. Даже если для этого придётся стать той самой страшной Мисой, которой её все боятся. Она уже была ею. Теперь она просто использует это во благо. Впервые в жизни. Она легла, закрыла глаза и прислушалась к дыханию за стеной. Рамиль спал. Его феромоны пахли мёдом и молоком. И домом. «Я защищу тебя, — пообещала она мысленно. — Даже если это будет последнее, что я сделаю». За стеной он вздохнул во сне. И Миса улыбнулась в темноту. Впервые за десять лет.