Право белых роз

1 Рамиль курил вторую неделю. Он начал ещё до того, как встретил Мису — в те дни, когда жил у Григория и просыпался в три утра от панических атак. Сигареты были дешёвыми, с ментолом, и от них болело горло, но они помогали. Помогали думать. Помогали не думать. Помогали просто стоять на балконе, смотреть на ночной город и чувствовать, как дым уносит страх вместе с выдохом. В пентхаусе Мисы он курил тайком. На балконе своей комнаты, приоткрыв дверь, чтобы запах не просочился в коридор. Он знал, что альфы ненавидят табачный дым — он раздражает их обострённое обоняние, смешивается с феромонами, создаёт какофонию. Но Миса ни разу не сказала ни слова. Может, не чувствовала — блокираторы притупляли её нюх. Может, просто не хотела замечать. Сегодня он курил на балконе в семь утра, глядя, как город просыпается. Сигарета тлела между пальцами, дым поднимался в холодное небо, и Рамиль думал о вчерашнем разговоре. О Совете. О голосе Мисы, когда она сказала в трубку: «Никаких отношений». — Ты куришь. Он обернулся. Миса стояла в дверях балкона, в белом халате, с чашкой кофе в руке. Её лицо было спокойным — не злым, не удивлённым. Просто наблюдательным. — Да, — сказал Рамиль, не пытаясь спрятать сигарету. — Давно. — Я знаю. Ты думал, я не чувствую запах? — Вы сказали — блокираторы притупляют обоняние. — Притупляют. Не отключают. — Она сделала шаг на балкон. — Я чувствую его каждое утро. Ментол и страх. Интересное сочетание. Рамиль затушил сигарету о перила и спрятал окурок в карман — привычка, выработанная годами скрытности. — Вы запретите? — спросил он. — Нет. — Миса села на пластиковый стул, который стоял на балконе (белый, разумеется), и поставила чашку на перила. — Твои лёгкие — твоё дело. Но если ты умрёшь от рака, общественные работы придётся продлить. Это будет неудобно. — Вы шутите? — Я не умею шутить. — Она посмотрела на него. В её взгляде не было льда — только усталая мягкость. — Садись. Нам нужно поговорить. Рамиль сел на второй стул. Между ними была маленькая стеклянная пепельница — пустая, потому что Миса не курила. Он положил в неё окурок. — Сегодня я еду в Совет, — сказала Миса. — Председатель вызвал. Будут спрашивать о тебе. — Обо мне? — О том, почему омега-помощник живёт в моём доме. Почему я лично курирую его работы. Почему… — она запнулась, — почему я выгляжу иначе. — Иначе? — Ты не замечал? — Она провела рукой по своим волосам. — Я сплю. По ночам. Впервые за десять лет. И люди это видят. У меня нет кругов под глазами. Я не раздражаюсь на пустом месте. Я… — она помолчала, — я улыбнулась вчера, когда ты примерял свитер. В торговом центре. Меня никто не видел, кроме продавщицы. Но она работает на Совет. Всё передаст. Рамиль почувствовал, как внутри холодеет. — Что они могут сделать? — Потребовать, чтобы я от тебя избавилась. Перевела в другой отдел. Отправила в центр. Или… — она посмотрела ему в глаза, — или признать, что мы пара. — Но мы не пара. — Пока нет. Повисла тишина. Рамиль слышал, как где-то внизу сигналит машина, как ветер шевелит листья на деревьях. И как бьётся его сердце — слишком громко, слишком быстро. — Что вы скажете в Совете? — спросил он. — Скажу правду. — Миса встала. — Ты — мой помощник. Ты выполняешь общественные работы. Ты живёшь у меня, потому что у тебя нет жилья. Это временно. Это не отношения. — Это ложь. — Это полуправда. — Она поправила халат. — Лучшее, что я могу сделать, чтобы защитить нас обоих. Она ушла в комнату, оставив Рамиля одного на балконе. Он достал из кармана пачку — почти пустую, осталась одна сигарета. Закурил, глубоко затянулся, и дым обжёг лёгкие. «Пара, — подумал он. — Она сказала "пока нет". Что это значит? "Пока нет" — или "пока не время"?» Он не знал. И боялся спрашивать. 2 В Совет они поехали вместе. Миса настояла: «Ты будешь рядом. Если они захотят задать тебе вопросы — я должна контролировать ответы». Рамиль сидел на заднем сиденье служебного автомобиля — чёрного, с тонированными стёклами — и сжимал в кармане пачку сигарет. Пальцы дрожали. — Не волнуйся, — сказала Миса с переднего сиденья. Она сегодня была в полном облачении: белый костюм-двойка, белые туфли на низком каблуке, волосы в жёстком пучке. На груди — значок Совета: серебряная роза на чёрном фоне. — Они не тронут тебя в моём присутствии. — А вне вашего присутствия? — Не выходи из машины без меня. Здание Совета Альф было огромным — белым, как и всё в этом городе, с колоннами и высокими лестницами. На вершине лестницы стояли двое бетов в чёрной форме — они проверили документы, потом обыскали Рамиля (грубо, но быстро) и пропустили внутрь. Внутри пахло дорогим деревом, кожей и властью. Рамиль шёл за Мисой по длинному коридору, и каждый шаг отдавался эхом в мраморном полу. Его новые балетки — те самые, серые, из магазина на Садовой — скользили по гладкой поверхности. — Смотри прямо, не опускай голову, — прошептала Миса. — Омеги, которые смотрят в пол, выглядят виноватыми. А ты не виноват. Они вошли в зал заседаний. Круглый стол, чёрный, как полированный уголь. Вокруг — двенадцать кресел. В одиннадцати сидели альфы — мужчины и женщины, все в чёрном или сером, все с холодными, оценивающими взглядами. Двенадцатое кресло, во главе стола, пустовало — но только на секунду. В боковую дверь вошёл председатель. Он был старым — седые волосы, седая борода, седые глаза. Но двигался с той плавной, опасной грацией, которая бывает только у альф, переживших несколько войн. Его звали Сафрон. О нём ходили легенды — что он может приказать убить и уснуть спокойно. Что у него нет сердца. Что он и есть Совет. — Миса, — сказал он, садясь. — Ты привела своего омежку. — Моего помощника, — поправила Миса. Она не села — стояла перед столом, выпрямившись, как струна. — Рамиль выполняет общественные работы. — Общественные работы не длятся три недели. И не предполагают совместного проживания. — Сафрон перевёл взгляд на Рамиля. Тот почувствовал, как по спине пробежал холод. — Подойди. Рамиль шагнул вперёд. Миса не двинулась с места, но он заметил, как напряглись её плечи. — Ты красивый, — сказал Сафрон. — Для омеги. Не поэтому ли Миса держит тебя при себе? — Нет, — ответил Рамиль. Голос не дрогнул — он сам удивился. — Она держит меня, потому что я бездомный. А бездомные омеги — это антисанитария. Кто-то из альф за столом хмыкнул. Сафрон не улыбнулся. — У тебя острый язык. Для омеги — слишком острый. — Я просто отвечаю на вопрос. — Ты не должен отвечать. Ты должен подчиняться. — Сафрон повернулся к Мисе. — Ты плохо его дрессируешь. Миса молчала. Её лицо было белым, как её костюм, но Рамиль видел — она сжимает кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Я не дрессирую людей, — сказала она наконец. — Я контролирую их поведение. Рамиль не нарушает правил. Он делает свою работу. Он не доставляет проблем. — Кроме того, что он живёт в твоём доме. — Это временное решение. — Временное? — Сафрон подался вперёд. — Ты спишь с ним? Зал затих. Рамиль почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Нет, — сказала Миса. — Я не сплю с помощниками. Это было бы непрофессионально. — Но ты хочешь? — Я ничего не хочу. Я выполняю свою работу. Сафрон долго смотрел на неё. Потом откинулся на спинку кресла. — Хорошо, — сказал он. — Я верю тебе. Но я буду наблюдать. Если я узнаю, что ты врёшь — вы оба пожалеете. Ты — потеряешь место в Совете. Он — потеряет свободу. Он махнул рукой, отпуская их. Миса развернулась и вышла. Рамиль пошёл за ней, чувствуя на спине взгляды одиннадцати альф. Выходя из зала, он услышал, как кто-то прошептал: — Белая роза пахнет дымом. Забавно. Он не обернулся. 3 В машине Миса молчала. Рамиль сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и ждал. Он знал — она заговорит, когда будет готова. Они проехали три квартала. Потом Миса сказала водителю: — Останови у парка. Машина припарковалась у сквера. Миса вышла, Рамиль за ней. Они стояли на аллее, усыпанной жёлтыми листьями, и молчали. — Ты хорошо держался, — сказала Миса наконец. — Лучше, чем я ожидала. — Я боялся. — Это нормально. — Она повернулась к нему. — Ты куришь? — Что? — Сигарета. Дай мне. Рамиль растерянно полез в карман, достал пачку — последнюю сигарету, ту самую, которую не выкурил утром. Протянул Мисе. Она взяла сигарету, прикурила от зажигалки (серебряной, старой, с гравировкой) и затянулась. Глубоко, как курильщик со стажем. Выдохнула дым в осеннее небо. — Вы курите? — спросил Рамиль. — Курила. Лет десять назад. Бросила, когда вступила в Совет. Альфам не положено иметь слабости. — Она посмотрела на дым, поднимающийся от сигареты. — Но сегодня я чувствую, что мне нужно. — Из-за меня? — Из-за нас. — Она поправилась: — Из-за ситуации. Они стояли в парке, альфа в белом и омега в сером, и курили одну сигарету на двоих. Рамиль делал маленькие затяжки, боясь, что она заметит, как дрожат его губы. Миса курила жадно, почти зло. — Сафрон не поверил, — сказал Рамиль. — Нет. — Что будет? — Я не знаю. — Она затушила окурок о скамейку и бросила его в урну. — Но теперь мы должны быть осторожнее. Никаких прогулок. Никаких улыбок. Никаких… — она посмотрела на него, — никаких шарфов. Рамиль кивнул. Шарф — тот самый, красный, который она подарила ему в торговом центре — он оставил дома. Слишком яркий. Слишком заметный. — Миса, — сказал он. — А если бы вы сказали правду? Что мы пара? Что бы они сделали? Она молчала долго. Потом ответила: — Заставили бы меня отказаться от тебя. Или от места в Совете. Третьего не дано. — И что бы вы выбрали? Она не ответила. Просто пошла к машине, и Рамиль побрёл за ней, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Она не ответила. Но и не сказала «место в Совете». 4 Вечером Рамиль курил на балконе. Сигареты кончились — он докурил последнюю, купленную три дня назад, и теперь просто сидел, глядя на пустые руки. Дверь открылась. Миса вышла с пачкой — новой, дорогой, с золотой полоской. — Это ментол, — сказала она. — Ты такие любишь. — Откуда вы знаете? — Я чувствую запах. — Она протянула пачку. — Возьми. Это не подарок. Это… жест доброй воли. Рамиль взял. Открыл, достал сигарету, прикурил. Затянулся — мягко, вкусно, без горечи. — Спасибо. — Не благодари. — Она села рядом. — Я подумала. О твоём вопросе. — О каком? — О том, что бы я выбрала. Она замолчала. Рамиль ждал. — Я не знаю, — сказала Миса. — Десять лет я строила эту жизнь. Эту карьеру. Эту репутацию. Я стала тем, кем стала, чтобы никто не мог меня тронуть. А теперь… — она посмотрела на него, — теперь я поняла, что быть нетронутой — это не жизнь. Это существование. Она взяла из его рук сигарету, затянулась и вернула. — Ты меняешь меня, Рамиль. Я не знаю, хорошо это или плохо. Но я чувствую. Впервые за десять лет я чувствую. И это страшно. Он посмотрел на дым, поднимающийся к звёздам. — Мне тоже страшно, — сказал он. — Но, наверное, это нормально. Бояться вместе. Она не ответила. Но когда он докурил и затушил окурок, она не ушла. Они сидели на балконе до полуночи, молча, глядя на город. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Рамиль впервые за долгое время не хотел курить. Но сигареты всё равно носил в кармане — на всякий случай. На случай, если страх вернётся. А он вернётся. Они оба это знали.