Право белых роз

Часть 1. Первая ночь 1 Дом оказался меньше, чем любое жильё, где Миса когда-либо жила. Две комнаты, крошечная кухня, крыльцо с отколотой ступенькой и сад, заросший диким виноградом. Стены были выкрашены в бледно-голубой — цвет, который Миса никогда не выбрала бы сама. Ставни — синие, с облупившейся краской. Пол скрипел при каждом шаге. Она стояла посреди гостиной, держа в руках единственную сумку с вещами — то, что они успели захватить при побеге. Документы. Немного наличных. Сменная одежда. И мамина шкатулка Рамиля, которую он не выпускал из рук всю дорогу. — Это… скромно, — сказала Миса. — Это наше, — ответил Рамиль. Он стоял у окна, смотрел на море, и в его глазах было что-то, чего Миса никогда не видела. Покой. — Никто не придёт с ордером. Никто не будет следить. Никто не скажет, что мне нельзя носить юбку. — Ты будешь носить юбки? — Если захочу. — Он повернулся к ней. — А ты будешь спать по ночам? — Если ты будешь рядом. Он подошёл к ней, взял её за руки — холодные, как всегда. Его пальцы были тёплыми. Живыми. — Мы справимся, — сказал он. — Правда. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы уже справились с худшим. Остальное — просто жизнь. Миса хотела сказать что-то умное, циничное, по-альфийски холодное. Но вместо этого она притянула его к себе и поцеловала. Они стояли в центре пустой комнаты — без мебели, без занавесок, без прошлого — и целовались так, будто это был первый раз. И последний. И единственный, который имел значение. 2 Кровать они нашли на чердаке. Старую, с деревянной спинкой, с продавленным матрасом, который пах нафталином и морем. Миса хотела спать на полу — чище, привычнее, правильнее. Но Рамиль застелил матрас простынями (единственными, которые они купили в маленьком магазине у вокзала), поставил на пол две свечи (тоже купили — в той же лавке, у смеющейся продавщицы с серьгами-кольцами) и сказал: — Мы будем спать здесь. Как люди. — Я не умею спать как люди. — Научишься. Она разделась первой — без стеснения, без кокетства. Сняла белую водолазку, белые брюки, белое бельё. Встала у окна, освещённая луной, и почувствовала на себе его взгляд. — Ты красивая, — сказал Рамиль. — Когда не пытаешься быть страшной. — Я не пытаюсь. Я просто… не знаю, как быть другой. — Я покажу. Он подошёл к ней. Разделся медленно, не отводя глаз. Его тело было худым, почти мальчишеским — ключицы, рёбра, тонкая талия. На груди — родинка, которую Миса хотела поцеловать с первой минуты, как увидела. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. — Она солгала. Боялась. Но не его. Себя. Того, что она может сделать ему больно. Того, что её сила, её контроль, её многолетняя броня превратят нежность в битву. — Тогда иди ко мне, — сказал Рамиль. Она пошла. 3 Они лежали на продавленном матрасе, переплетённые, как виноградные лозы за окном. Свечи догорали, отбрасывая танцующие тени на голубые стены. Море шумело где-то рядом — ритмично, успокаивающе, вечно. Рамиль спал — впервые за много дней по-настоящему, глубоко, без кошмаров. Его голова лежала у неё на груди, волосы рассыпались по животу, рука обнимала её за талию. Он был таким лёгким, что Миса боялась пошевелиться — вдруг он исчезнет, как сон. Она не спала. Смотрела в потолок — деревянный, с трещинами, с пятнами сырости — и думала. «Мы сделали это. Мы сбежали. Мы живы». Она не знала, что будет завтра. Не знала, как они проживут на те деньги, что остались. Не знала, сможет ли она быть обычным человеком — без власти, без страха, без белого. Но знала одно: она никогда не была так счастлива. — О чём думаешь? — раздался сонный голос. — Ты не спишь. — Ты слишком громко думаешь. Миса улыбнулась в темноте. — Я думаю о том, что у меня никогда не было дома. В детстве — интернат. Потом — общежитие. Потом — пентхаус, который был просто тюрьмой с белыми стенами. А теперь… — она посмотрела на него, — теперь я в первый раз чувствую, что я дома. — Это потому, что я здесь, — сказал Рамиль, не открывая глаз. — Ты самоуверен. — Я прав. Она не спорила. Потому что он был прав. Она поцеловала его в макушку, прижалась щекой к его волосам и закрыла глаза. Впервые в жизни Миса заснула не в 4:15. Она заснула, когда луна была ещё высоко. И проспала до рассвета. Никаких кошмаров. Никакой бессонницы. Только он. И море. И чувство, которого у неё не было десять лет. Свобода. --- Часть 2. Новая жизнь 1 Рамиль заметил изменения на шестой неделе. Он проснулся утром, сел на кровати — и его лицо стало зелёным. Миса, которая уже встала и грела воду на плите (электричества в доме не было, только газ), услышала странный звук и прибежала в комнату. Он сидел на краю кровати, сжимая край простыни, и тяжело дышал. — Что с тобой? — спросила Миса, входя. — Ничего. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Просто… не привык к местной воде. — Ты пил из-под крана? — Нет. Я вообще ничего не пил. Я просто… Он не договорил. Его вырвало. Миса стояла, смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает паника. Паника — эмоция, которую она запретила себе десять лет назад. Но сейчас она не могла её контролировать. — Я вызову врача, — сказала она. — Нет. — Он вытер губы тыльной стороной ладони. — Не надо врача. Я знаю, что это. — Что? Он поднял на неё глаза. Чёрные, огромные, испуганные — и одновременно сияющие. — Я беременен, — сказал он. 2 Миса села на пол. Буквально — села на пол, потому что ноги перестали её держать. Она смотрела на Рамиля, сидящего на кровати, бледного, с мокрыми от рвоты губами, и не могла вымолвить ни слова. — Ты… — начала она и замолчала. — Я, — сказал он. — Как? — Ты помнишь ту ночь… перед побегом? — Я помню все ночи, Рамиль. — Ну, видимо, в ту ночь что-то пошло не по плану. Или по плану. Я не знаю. — Он провёл рукой по волосам. — Я не думал, что это возможно. Я принимал блокираторы, ты тоже. Но, наверное, стресс, гормоны, побег… Организм решил, что пора. Миса сидела на полу и смотрела на него. На его плоский пока ещё живот. На его руки, которые дрожали. На его глаза, в которых плескался страх — и счастье. — Ты хочешь этого? — спросила она. — А ты? — Я спросила первой. Он помолчал. Потом кивнул. — Хочу. — Голос его дрогнул. — Я никогда не думал, что смогу иметь детей. Омеги-фембои… у нас низкая фертильность. Врачи говорили, что шанс почти ноль. А теперь… — он положил руку на живот, — теперь он здесь. Или она. Я не знаю. Но я уже люблю этого ребёнка. Миса встала. Подошла к нему, села рядом на кровать, взяла его руки в свои. — Я боюсь, — сказала она. — Ты? Боишься? — Он улыбнулся. — Миса, которая не боялась Совета, боится маленького ребёнка? — Я не боюсь ребёнка. Я боюсь, что буду плохой матерью. — Она посмотрела на свои белые, холодные пальцы. — Я не знаю, как любить. Я не знаю, как быть нежной. Я не знаю, как… — Ты знаешь, — перебил он. — Ты любишь меня. Ты нежна со мной — по-своему, но нежна. Ты научишься. Мы оба научимся. Она сжала его руки. — Ты уверен? — Я никогда ни в чём не уверен. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она полюбила в первый день. — Кроме одного: я хочу быть там, где ты. И я хочу, чтобы наш ребёнок был там, где мы оба. Миса закрыла глаза. Когда открыла их, в них не было льда. Только слёзы. — Я люблю тебя, — сказала она. — И я люблю его. Или её. Я не знаю. Но я уже боюсь за этого ребёнка больше, чем за себя. — Это и есть родительство, — сказал Рамиль. — Бояться больше, чем за себя. Добро пожаловать. Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь неверие. И прижала его к себе, положив ладонь на его плоский живот. Под её рукой — пока ничего. Ни шевелений, ни толчков, ни ударов маленького сердца. Но она чувствовала. Чувствовала, как внутри неё самой что-то меняется. Лёд таял. В последний раз. Навсегда. 3 Через три месяца живот Рамиля стал заметным. Он ходил по дому в своих свободных свитерах — цвета охры, горчицы, тёплой глины — и гладил живот, разговаривал с ним, пел колыбельные, которые помнила его мама. Миса смотрела на него и не верила, что это происходит с ней. Она работала в спортзале — инструктором. Никто не знал, что когда-то она была членом Совета. Никто не боялся её белого — она больше не носила белое. Теперь в её гардеробе были синие джинсы, серые футболки, зелёный свитер, который связал для неё Рамиль. Она приходила домой уставшая, пахнущая потом и хлоркой, и Рамиль встречал её на крыльце. — Как он сегодня? — спрашивала Миса, кладя руку на его живот. — Пинается, — отвечал Рамиль. — Он будет таким же сильным, как ты. — Или таким же красивым, как ты. Они улыбались друг другу. И шли в дом. 4 Восьмой месяц. Рамиль уже не мог спать на спине — только на боку, подложив под живот подушку. Он много ел — Миса готовила для него, хотя раньше не умела ничего, кроме овсянки на воде. Научилась. Для него. Для них. Однажды ночью она проснулась от того, что он плакал. — Что случилось? — спросила она, садясь на кровати. — Ничего. — Он вытер слёзы. — Просто… я думал о том, что когда я был маленьким, я мечтал о семье. О доме, где меня любят. Где не бьют за то, что я надел мамино платье. — Он посмотрел на неё. — А теперь у меня есть ты. И он. И я боюсь, что это сон. — Это не сон. — Миса обняла его, прижалась щекой к его животу. — Это наша жизнь. Странная, неправильная, не такая, как у всех. Но наша. — Ты не жалеешь? — Никогда. — Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я жалею только о том, что не встретила тебя раньше. Что потеряла столько лет на белый цвет и страх. Но теперь… теперь я дома. И я никуда не уйду. Он поцеловал её в лоб — легко, как обещание. — Я тоже. Ребёнок внутри него шевельнулся, будто соглашаясь. Миса улыбнулась и положила руку на живот. — Здравствуй, маленький, — прошептала она. — Мы ждём тебя. И в первый раз в жизни она не боялась будущего. Потому что будущее — это не Совет. Не правила. Не белые стены. Будущее — это любовь. Это семья. Это дом, где тебя любят таким, какой ты есть. И она наконец-то это поняла.