Готический карнавал

Тишина в Большом Зале была неестественной, тяжелой, как свинцовые плиты, давящие на плечи. Это была не та умиротворяющая тишина заброшенного храма, а тишина загнанного в угол зверя, замершего перед хищником. Воздух дрожал от едва сдерживаемого ужаса. Чума сидела на троне, небрежно откинувшись на спинку, словно это был не символ абсолютной власти над всеми мирами, а всего лишь неудобный стул, который она терпела по прихоти. Один длинный палец лениво скользил по краю подлокотника, выбивая монотонный, раздражающий ритм. Другой рукой она перелистывала чужие жизни. Воспоминания бессмертных рабов, снующих по залу с подобострастными лицами, текли перед ее внутренним взором, как мутная, надоевшая река. Она искала хоть что-то, что могло бы развлечь ее, отвлечь от всепоглощающей скуки. Взрыв чьей-то головы? Слишком предсказуемо. Крики? Она уже сытно позавтракала отчаянием утром. — Скучно, — голос Чумы, низкий и бархатистый, прокатился по залу, заставляя несколько десятков бессмертных вздрогнуть и вжаться в пол. Она уже собиралась отшвырнуть очередное бесполезное видение, как вдруг ее пальцы замерли. В потоке чужих мыслей, принадлежавших какому-то крылатому колдуну, попавшему в немилость, вспыхнул образ. Яркий, защищенный, спрятанный так глубоко, что потребовалось бы столетие, чтобы отыскать его вручную. Смерть. Ее брат. И в его руках — не коса, не символ конца, а маленькая хрупкая фигурка. Девочка. С глазами, похожими на две бездонные черные бездны, и длинными пепельными волосами. Чума выпрямилась на троне, и в зале стало еще тише. Ее алые губы изогнулись в подобии улыбки, не предвещающей ничего хорошего. — Морта, — прошептала она, пробуя имя на вкус. — Дочь Смерти. Какая прелесть. Она сжала руку в кулак, и воспоминание колдуна рассыпалось, а вместе с ним — и его голова. Бессмертные вокруг попадали ниц, ожидая гнева, но Чума даже не взглянула на них. Ее взгляд устремился вдаль, сквозь стены, сквозь реальности. — Найдите ее, — приказ прозвучал спокойно, но от него кровь стыла в жилах. — Скрытый остров. Приведите ее ко мне. Живой. Поиски заняли время. Дни, недели, возможно, месяцы — Чума не считала. Она снова погрузилась в скуку, изредка развлекая себя страхом своих подданных. Но где-то глубоко внутри, в темном колодце ее существа, росло любопытство. Дочь Смерти. Единственная, кого ее трусливый брат счел достойным защиты. Единственная, кого она не убила лично. И вот, наконец, массивные двери Зала с грохотом распахнулись. Двое стражей, дрожащих от одной мысли о том, что могут сделать что-то не так, втолкнули внутрь хрупкую фигуру. Морта упала на колени прямо перед троном. Мраморный пол, помнящий кровь богов, больно ударил по костям, но она не издала ни звука. Просто подняла голову. Чума замерла. Наследница Смерти была прекрасна той холодной, отстраненной красотой, которую не может создать ни один художник. Длинные пепельные волосы, растрепанные после путешествия, почти касались пола, обрамляя бледное лицо. Черное кружево закрытого платья плотно облегало ее хрупкую фигуру, делая ее похожей на изящную, но мрачную статую. А глаза… черные, бездонные, в которых не было ни зрачков, ни белков — только тьма — смотрели на Чуму без страха. В них читалась усталая насмешка, которая показалась Чуме одновременно дерзкой и жалкой. — Поднимите ее, — приказала Чума, и ее голос прозвучал хрипловато. Она не ожидала этого. Не ожидала, что увидит не сломленное существо, а… нечто, что стояло на коленях с достоинством, граничащим с вызовом. Стражи поспешили исполнить приказ, грубо дернув Морту за плечи. Та позволила, не сопротивляясь, но, оказавшись на ногах, едва заметно отряхнула колени, словно прикосновение к полу этого зала оскверняло ее больше, чем сам факт пленения. Чума медленно поднялась с трона. Ее длинное черное платье с высоким разрезом, открывающим бедро, и глубоким декольте, обнажающим ключицы и грудь, походило на сгусток тьмы, сошедший с небес, но эта тьма была хищной, соблазнительной, жаждущей. Она сделала шаг, другой, приближаясь к Морте. Бессмертные в зале расступились, вжавшись в стены, стараясь стать незаметнее. Чума остановилась в шаге от Морты, возвышаясь над ней. От нее исходила волна силы, от которой у любого другого подкосились бы ноги. Морта же просто смотрела на нее снизу вверх, и в ее черных глазах не было ни трепета, ни восхищения. — Дочь моего брата, — голос Чумы сочился насмешкой. — Он спрятал тебя так хорошо, что я почти уважаю его. Впервые за всю его жалкую жизнь. — Должно быть, он знал, что ты станешь убивать всех подряд, как ребенок, который не научился делиться игрушками, — ровно ответила Морта. В ее тоне не было злобы, только легкое, почти скучающее презрение. — Жаль, что у него не хватило времени спрятать остальных. Или ты перебила их слишком быстро? В зале стало тихо настолько, что можно было бы услышать, как падает пылинка. Бессмертные замерли, не смея дышать. Никто — абсолютно никто — не разговаривал с Чумой в таком тоне. Те, кто пробовал, теперь либо не существовали вовсе, либо существовали в виде воспоминаний, которые их повелительница пролистывала от скуки. Красивое лицо Чумы на мгновение исказилось. Ее пальцы дернулись, и воздух вокруг сгустился, готовый взорваться. Но в последний момент она остановила себя. Интерес пересилил ярость. — Ты либо очень храбрая, — медленно произнесла Чума, наклоняясь к самому лицу Морты, — либо очень глупая. И то, и другое быстро заканчивается в моем присутствии. — Я просто устала, — Морта пожала плечами, и это движение вышло у нее почти грациозным. — Когда тебе нечего терять, глупость и храбрость становятся неотличимы друг от друга. Но если ты ждешь, что я буду ползать перед тобой и умолять о пощаде… — она сделала паузу, и в уголке ее губ мелькнуло подобие улыбки, — боюсь, тебе придется довольствоваться тем, что есть. Чума схватила ее за подбородок, с силой сжимая пальцы, так что на бледной коже остались красные следы. Красные глаза впились в черные бездны, пытаясь найти в них хоть искру страха. Но Морта просто смотрела, не моргая, и в ее взгляде было что-то, что Чума не могла вынести — жалость. — Ты забываешь, маленькая печаль, — прошипела Чума, и в ее голосе зазвенел металл. — Я убила твоего отца. Я убила всех, кого ты знала. Я могу сделать с тобой все, что захочу, и никто во всех мирах не посмеет встать на твою защиту. — Ты убила их, потому что они были слабее, — Морта не отвела взгляда, хотя говорить ей было больно из-за мертвой хватки Чумы. — Или потому что боялась, что они объединятся против тебя. Я не знаю. И мне, честно говоря, все равно. Ты хочешь, чтобы я боялась? Угрожай громче. Может быть, в этот раз у тебя получится. Чума резко отпустила ее, и Морта пошатнулась, но устояла. В красных глазах Чумы полыхала ярость, которой хватило бы, чтобы испепелить целый мир. Ее рука дернулась, и на долю секунды она действительно захотела взорвать эту самоуверенную девчонку, стереть в пыль, забыть, как кошмар. Но она не сделала этого. Вместо этого Чума рассмеялась. Смех был резким, злым, но в нем прозвучало нечто, чего ее подданные никогда не слышали — восхищение. — Ты… — Чума медленно обошла Морту, как хищник, который вдруг понял, что перед ним не добыча, а соперник. — Ты совсем не такая, как я думала. Я ожидала увидеть напуганного зверька, который будет дрожать у моих ног. А вместо этого… — она остановилась за спиной Морты, и ее голос стал тихим, почти ласковым. — Вместо этого я вижу существо, которое так старается меня уколоть, что готова умереть. — Я не стараюсь, — голос Морты оставался ровным, но в нем проскользнула едва заметная нотка усталости. — Я просто говорю то, что думаю. Если для тебя это оскорбление — возможно, проблема в тебе, а не во мне. Чума резко развернула Морту к себе, их лица оказались в опасной близости. Чума чувствовала запах печали, исходивший от этой хрупкой фигуры в черном кружеве, и этот запах пьянил ее сильнее, чем крики отчаяния сотен бессмертных. — Ты думаешь, что ничего не боишься, — прошептала Чума, вглядываясь в черные глаза напротив. — Думаешь, что терять нечего. Но ты ошибаешься, Морта. Терять всегда есть что. И я найду это. Я найду то, что заставит твое сердце биться быстрее, а потом отниму это у тебя. И тогда ты будешь ползать у моих ног и умолять. И знаешь что? — она провела пальцем по щеке Морты, оставляя ледяной след. — Я буду наслаждаться этим. — Ты можешь попробовать, — Морта не отшатнулась от прикосновения, хотя ее бледная кожа покрылась мурашками. — Но, боюсь, тебя ждет разочарование. Я уже давно ничего не хочу. И уж точно не хочу ничего, что можно отнять. Чума усмехнулась, и в этой усмешке было столько предвкушения, что стоящие рядом бессмертные невольно попятились. — Посмотрим, — она отошла на шаг, вновь окидывая Морту оценивающим взглядом. — Ты смелая. Это забавно. Но помни, — ее голос стал жестким, — моя власть не знает границ. Я могу сделать так, что ты пожалеешь о каждом сказанном слове. А могу сделать так, что ты забудешь, как выглядел твой проклятый остров. Выбор за тобой. Но я всегда получаю то, что хочу. — И что же ты хочешь? — спросила Морта, и в ее голосе прозвучало искреннее любопытство ребенка. — Ты убила всех. Ты правишь всем. Чего тебе еще нужно от дочери того, кого ты презирала? Чума приблизилась снова, и на этот раз ее движения были медленными, почти нежными. Она взяла прядь пепельных волос Морты, провела по ним пальцами. — Тебя, — сказала она просто. — Ты последняя. Ты — единственная, кто может понять, что значит быть Первородной в мире, где больше нет никого, кроме нас. Ты нужна мне не как рабыня. Рабыни у меня есть, — она бросила пренебрежительный взгляд на съежившихся бессмертных. — Ты нужна мне как… равная. Или почти равная. — Равная? — в черных глазах Морты мелькнула насмешка. — Та, которую притащили сюда на коленях? Та, которую держат силой? Интересное у тебя понятие о равенстве, Чума. — Равенство — это то, что я дарую, — отрезала Чума, но в ее голосе не было злости. Скорее, странная нежность. — И я дарую его тебе. Потому что ты интересна мне. Потому что ты единственная, кто посмел сказать мне в лицо то, что думает. Даже если твои колкости смешны и неуклюжи. — Неуклюжи? — Морта подняла бровь, и в этом жесте вдруг проступило что-то живое, не застывшее. — Я думала, ты взорвешь мне голову после первой же фразы. Ошиблась в расчетах. В следующий раз постараюсь быть остроумнее. — В следующий раз? — Чума усмехнулась, и в ее улыбке было что-то опасное и одновременно… теплое. — Ты уже планируешь следующий раз? Как мило. Значит, ты не так уж и равнодушна, как хочешь казаться. Морта отвела взгляд первой. Это было маленькое поражение, но Чума заметила его и мысленно поставила себе галочку. Девчонка не так неуязвима, как пытается показать. — Уведи её в покои, — приказала Чума, не оборачиваясь к замершим слугам. — И проследите, чтобы она была в безопасности. Если кто-то посмеет даже взглянуть на нее без моего позволения — я лично вырву ему глаза и скормлю их ему же. Она снова посмотрела на Морту, на ее длинные пепельные волосы, на черное кружево, скрывающее хрупкое тело, на эти странные, пугающие своей пустотой глаза. — Ты будешь жить в роскоши, — сказала Чума, и в ее голосе не было насмешки. — Ты будешь хотеть ровно столько, сколько я позволю. Но знай, Морта, маленькая ходячая печаль. Я не проигрываю. Я никогда не проигрываю. И ты — мой трофей. Самый ценный из всех, что у меня были. — Трофей, который не боится тебя, — тихо сказала Морта, и в ее голосе прозвучала усталая, но твердая нотка. — Надеюсь, ты не разочаруешься, когда поймешь, что я не умею бояться. Чума наклонилась к ее уху, и ее шепот обжег холодом: — О, я заставлю тебя бояться. Не угрозами. Не болью. Я заставлю тебя бояться потерять то, что у тебя появится. А у тебя появится многое. И когда ты поймешь, как много у тебя есть, чтобы потерять… — она отстранилась и посмотрела в черные глаза, — тогда ты узнаешь, что такое настоящий страх. И я буду рядом, чтобы насладиться этим. Морту повели. Она шла, не оборачиваясь, её осанка была прямой, а шаги — ровными. Длинные пепельные волосы струились за ней, как шлейф траура, а черное кружево платья скрывало каждую линию её тела, делая её загадкой, запечатанной в ночи. Но когда она проходила мимо одного из столпов, её тень на мгновение замерла, коснувшись тени Чумы, и две тьмы слились воедино, предвещая бурю, которая поглотит и новый мир, и его жестокую богиню. А Чума осталась стоять посреди зала. На её губах играла странная улыбка — не жестокая, не торжествующая, а… заинтересованная. Впервые за долгое время ей было не скучно. — Какая же ты колючая, — прошептала она в пустоту, потирая пальцы, которые все еще помнили прикосновение к пепельным волосам. — Но это даже интереснее. Посмотрим, как долго ты сможешь притворяться, что тебе все равно. Она медленно вернулась на трон, и бессмертные вокруг выдохнули с таким облегчением, будто им даровали жизнь. Чума подперла щеку рукой, и в её красных глазах горел огонь, не похожий на привычную жестокость. — Приведите её завтра снова, — бросила она, не глядя ни на кого. — Хочу послушать, что ещё она скажет. Возможно, в этот раз она придумает что-нибудь поострее. В её голосе не было угрозы. Было предвкушение игры, которую она сама только что начала. Игра, в которой ставкой было нечто большее, чем жизнь или смерть. Ставкой было сердце, которого, как она всегда считала, у неё самой никогда не было.