Готический карнавал

Месяцы — или годы? — в покоях повелительницы всего сущего текли иначе, чем на скрытом острове. Морта так и не научилась различать время в этом месте, где не было ни смены дня и ночи, ни привычных сезонов. Только вечный сумрак, тяжелые шторы из черного бархата и мерцание кристаллов в высоких канделябрах, которые никогда не гасли. Она сидела в кресле у окна — огромного, во всю стену, выходящего на бескрайнее небо над Цитаделью, где когда-то заседали Создатели. Теперь там были только руины и пепел, которые Чума оставила как напоминание о том, что случилось с теми, кто осмелился встать на ее пути. На коленях у Морты лежала раскрытая книга в кожаном переплете — одна из многих в библиотеке, которую Чума собрала для себя, разграбив архивы Небес и Ада. Морта уже прочла большую часть. Когда тебя держат во дворце бога, у которого нет намерения тебя убивать, но и выпускать не собираются, чтение становится единственным занятием, не вызывающим тошноты. На ней было платье, которое она нашла в гардеробной Чумы три дня назад. Темно-серое, почти черное, с высоким воротником и длинными рукавами, закрывающими пальцы. Не ее — Чума предпочитала совсем иные фасоны, — но висело в углу, забытое, и Морта забрала его, потому что свое, кружевное, износилось за время, которое она здесь провела. Она вообще много чего здесь брала. Книги, одежду, однажды — вино из личного запаса Чумы, которое оказалось на удивление приятным. Она не спрашивала разрешения. Если Чума хотела, чтобы она была здесь, пусть привыкает делить свои вещи. Длинные пепельные волосы рассыпались по спинке кресла, почти касаясь пола. Морта редко собирала их, когда оставалась одна. Только для выходов в Большой Зал, где Чума любила демонстрировать свою пленницу перед бессмертными рабами, словно дикого зверя, который еще не сломлен, но уже сидит в клетке. В дверь не постучали. Ей никогда не стучали, потому что в этих покоях хозяйка была только одна. Тяжелые створки бесшумно разошлись, и в комнату вошла Чума. Она была в дорожном облачении — скорее, ритуальном, чем практическом. Короткий топ из черной кожи оставлял открытыми живот и талию, узкая юбка с разрезом до бедра обнажала длинную ногу, а высокие сапоги на платформе добавляли ей еще несколько дюймов к и без того внушительному росту. Пепельные волосы, собранные в сложную прическу с несколькими свободными прядями, обрамляли лицо. На висках блестели капли пота — или крови, Морта не стала всматриваться. Красные глаза горели все тем же огнем, который Морта привыкла видеть в них с первой их встречи: голод, скука, ярость, спрессованные в одну немигающую точку. Чума остановилась на пороге, обводя комнату взглядом. Ее взгляд зацепился за книгу в руках Морты, за пустую чашку на столике, за платье, которое она не надевала уже несколько столетий, а теперь оно висело на чужом теле и почему-то смотрелось лучше, чем когда-либо на ней. — Не ждала меня? — голос Чумы звучал низко, с хрипотцой — то ли от усталости, то ли от удовольствия, смешанного с раздражением. — Не ждала, — Морта даже не подняла головы, переворачивая страницу. — Ты обычно предупреждаешь, когда возвращаешься. Хотя бы тем, что перестаешь сжигать города в Нижних Землях, и в Цитадели становится тише. Чума усмехнулась, проходя в комнату. Сапоги глухо стучали по мраморному полу, пока она не дошла до кресла и не опустилась на его подлокотник, нависая над Мортой. Та продолжала читать, и это отсутствие реакции раздражало ровно настолько, чтобы Чума чувствовала себя живой. — Я победила, — сообщила Чума, словно делясь важной новостью. — Поздравляю, — Морта перевернула еще одну страницу. — Еще один город в Эмпиреях. Глупые архангелы, которые решили, что их стены достаточно высоки, чтобы укрыть их от меня. — Очередная ошибка, — кивнула Морта. — Я сожгла их всех. Вместе со стенами. — Звучит эффектно. Чума нахмурилась, хотя в уголках ее губ уже зарождалась улыбка. Она протянула руку и захлопнула книгу, зажав между страницами палец, чтобы Морта не потеряла место. — Ты могла бы хотя бы притвориться заинтересованной. — Зачем? — Морта наконец подняла голову, и черные глаза без зрачков и белков встретились с красными. — Ты же знаешь, что мне все равно. Ты победила. Ты всегда побеждаешь. В этом нет новости. Чума подалась вперед, сокращая расстояние, но Морта не отстранилась. Она вообще перестала отстраняться где-то на третьем месяце своего заточения, поняв, что Чуму это только забавляет. Или, может быть, она просто перестала видеть в этом смысл. — А я скучала, — призналась Чума, и в этом признании не было ничего, кроме констатации факта. Скука была ее вечным спутником, и Морта стала единственным, кто мог ее развеять. — Не сомневаюсь, — Морта аккуратно вытащила книгу из-под пальца Чумы, открыла на нужной странице и продолжила чтение. — Когда живешь только ради разрушения, любой перерыв кажется бесконечным. Чума не ответила. Она просто сидела на подлокотнике, смотрела, как пепельные волосы Морты стекают по спинке кресла, и чувствовала странное, незнакомое успокоение. Очередная война, какой бы легкой она ни была, всегда оставляла после себя пустоту. Обычно Чума заполняла ее отчаянием новых рабов или взрывами тех, кто переставал ее развлекать. Но сейчас она просто сидела и смотрела, как Морта читает. — Это платье мое, — заметила она через несколько минут молчания. — Да. — Оно тебе идет. Морта оторвалась от книги, посмотрела на Чуму с легким недоумением, как если бы та сказала что-то неуместное. — Я знаю. Чума рассмеялась. Смех вышел хриплым, настоящим, без той жестокой нотки, которой она обычно приправляла свои эмоции. — Ты единственная, кто не боится меня, — сказала она, и в ее голосе прозвучало удивление. Не то чтобы она не знала этого раньше. Просто каждый раз, возвращаясь, она заново убеждалась в этом факте. — Даже после всего, что я сделала. Даже после того, как ты видела, что я делаю с теми, кто смеет мне перечить. — Я не видела, — спокойно ответила Морта. — Я читала. Твои рабыни приносят мне вино и сплетни, когда ты в отъезде. Они думают, что я не слушаю. Или что мне неинтересно. Но мне интересно, — она подняла взгляд, и в черных безднах мелькнула та самая насмешка, которая когда-то заставила Чуму не взорвать ей голову, а рассмеяться. — Рассказывают, что ты взрываешь их за малейшую провинность. А тех, кто провинился сильнее, заставляешь смотреть, как ты убиваешь их близких. Я слышала, один бессмертный молил о смерти три дня, прежде чем ты согласилась его отпустить. — Он был глуп, — пожала плечами Чума. — Думал, что может спрятать от меня свою семью в одном из уцелевших районов Ада. — Ты жестока, — сказала Морта, и в ее голосе не было осуждения. Только констатация, как если бы она описывала погоду. — Я это знаю. Я знала это еще до того, как меня притащили сюда. Но я не боюсь тебя. Ты можешь убить меня, можешь пытать меня, можешь сделать меня свидетельницей всех ужасов, которые только сможешь придумать. Но бояться я не умею. Это, кажется, единственное, чему я не научилась за свою жизнь. Чума наклонилась ближе. Ее лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Морты. В красных глазах пылало любопытство. — А если я сделаю так, что ты начнешь бояться не за себя? — спросила она. — Если я найду того, кто станет тебе дорог? — Кого? — Морта даже не моргнула. — Ты убила всех, кто мог быть мне дорог. Осталась только ты. А тебя я не боюсь. Слова повисли в воздухе. Чума смотрела на Морту, и в ее глазах медленно разгорался огонь, который не имел ничего общего с яростью. Ей нравилась эта девчонка. Нравилась ее дерзость, ее невозмутимость, ее полное отсутствие страха. Это было… забавно. — Ты невыносима, — сказала она. — Я знаю. Чума отстранилась, встала с подлокотника и направилась к гардеробной, сбрасывая по пути кожаный топ. Он упал на пол, и Морта проводила его взглядом, но ничего не сказала. За время, проведенное в этих покоях, она привыкла к тому, что Чума не стесняется ее. Сначала это было неловко. Потом — раздражало. Теперь — просто было. — Ты читала мои книги, — донеслось из гардеробной. — Носила мои платья. Пьешь мое вино. — Ты же сама сказала, что я могу брать все, что захочу. — Я не разрешала тебе брать вино из моего личного погреба. — Ты не запрещала, — парировала Морта, переворачивая страницу. — И потом, оно все равно кислое. В следующий раз, когда будешь грабить очередные руины в Эмпиреях, присмотри что-нибудь послаще. Чума вышла из гардеробной в новом наряде — длинное черное платье с глубоким декольте, открывающим ключицы и плечи. Волосы она распустила, и пепельные пряди рассыпались по спине, доходя до поясницы. В ушах блеснули серьги с черными камнями, которых Морта раньше не видела — трофеи с последней войны, должно быть. — Тебе не нравится мое вино, — сказала Чума, подходя к бару в углу комнаты. Она взяла бутылку, которую Морта открывала вчера, налила себе и, не глядя, протянула бокал ей. Морта отложила книгу, принимая бокал. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа Чумы была горячей, кожа Морты — ледяной. Так было всегда. — Оно терпимое, — поправила Морта, делая глоток. — Но если уж ты — богиня всего сущего, могла бы раздобыть что-нибудь получше. В старых архивах Небес говорили, что у архангелов были погреба, куда стекалось лучшее вино из всех миров. Чума опустилась в кресло напротив, вытянув длинные ноги. На ее губах играла улыбка — не жестокая, не насмешливая, а та, которую Морта видела только здесь, в этих покоях, когда они оставались вдвоем. — Расскажи, что ты читала, — попросила Чума, и в ее голосе не было приказа. Было любопытство. Настоящее. — Трактат о природе бессмертия, — Морта кивнула на книгу. — Нашла на нижней полке. Твой предыдущий владелец, кажется, был одержим идеей, что бессмертие можно утратить. Он описывает ритуалы, которые якобы могут лишить Первородного силы. — Интересно, — Чума подалась вперед, подперев подбородок рукой. — И что там? — Чушь, — отрезала Морта. — Он предлагал заточить бессмертного в сферу из чистого света, чтобы его сущность «выгорела». Но любой, кто хоть немного понимает природу Первородных, знает, что свет — это не наше слабое место. Мы прошли через Шепфа, через все его испытания. Свет для нас — ничто. — А что — наше? Морта посмотрела на Чуму поверх бокала. В черных глазах мелькнула усмешка. — Ты хочешь узнать, как можно убить тебя? — Я хочу узнать, что ты думаешь, — поправила Чума. — И заодно проверить, насколько ты умна. — Умна ровно настолько, чтобы не говорить богине, которая держит меня в заточении, как ее можно уничтожить, — Морта сделала еще глоток. — Даже если я в это не верю. — А ты не веришь? — Нет. — Морта поставила бокал на столик. — Я думаю, что Первородных нельзя убить, обычным бессмертным. Даже если сильно захотеть. Можно только заменить. Как ты заменила Шепфа. Как однажды кто-то заменит тебя. В комнате повисла тишина. Чума смотрела на Морту, и в ее красных глазах не было гнева. Только любопытство и легкая усмешка. — Ты думаешь, кто-то сможет меня заменить? — спросила она. — Не знаю, — честно ответила Морта. — Но если это случится, я, наверное, даже не замечу. Буду сидеть в чьих-то покоях, читать чьи-то книги, носить чьи-то платья. Это, кажется, моя судьба — быть вещью при власти. Чума встала. Движение было плавным, кошачьим, и Морта почувствовала, как воздух вокруг сгустился. Но не от угрозы. От чего-то другого. — Ты не вещь, — сказала Чума. — Ты — единственная, кто меня развлекает. И единственная, кого я не хочу убивать. По крайней мере, пока. Она подошла к креслу, где сидела Морта, и опустилась на колени рядом. Не перед ней — рядом с ней. Их глаза оказались на одном уровне. — Ты говоришь колкости, которые стоили бы жизни любому другому, — продолжила Чума, и ее голос стал тише, почти шепотом. — Ты пьешь мое вино, носишь мои платья, читаешь мои книги. Ты заняла мои покои, мою кровать, мое время. И я позволяю тебе это. Ты знаешь почему? — Потому что тебе скучно без меня, — ответила Морта, и в ее голосе не было торжества. Только правда. — Потому что когда я рядом, ты чувствуешь себя… менее одинокой. Потому что я — единственная, кто не смотрит на тебя с ужасом. И это… тебе нравится. Чума медленно улыбнулась. Это была не та улыбка, которую Морта видела в Большом Зале — жестокая, торжествующая, собственническая. Эта улыбка была другой. Более спокойной. Более… довольной. — Ты нравишься мне, — сказала Чума, и в ее голосе не было пафоса. Только простая констатация. — Твоя дерзость забавляет меня. Твоя невозмутимость — единственное, что еще способно удивить. Не жди от этого чего-то большего. Но пока ты здесь, я не собираюсь с этим расставаться. Морта посмотрела на нее. В черных глазах мелькнуло что-то — может быть, разочарование, может быть, облегчение. Она и сама не знала, чего ждала от этого разговора. — Я рада, что мое присутствие скрашивает твое бесконечное существование, — сухо сказала она. — Принеси нормального вина. В следующий раз, когда будешь сжигать очередной город в Эмпиреях. Чума рассмеялась. Громко, искренне, отбрасывая голову назад, так что пепельные волосы рассыпались по плечам. — Обязательно, — пообещала она, вставая. — А ты пока найди в моей библиотеке что-нибудь интереснее, чем бред сумасшедшего колдуна. — Я уже все прочитала, — пожала плечами Морта. — Твоя библиотека скучна так же, как твои войны. — Тогда я привезу тебе новые книги, — Чума направилась к выходу, но на пороге обернулась. — И новое платье. Это мне все-таки нравилось. Она ушла, оставив дверь открытой. Морта смотрела ей вслед, и в ее черных глазах медленно угасало что-то, что она так старательно прятала все эти месяцы. — Дура, — прошептала она в пустоту, но в голосе не было злости. Она снова взяла книгу, но читать не стала. Вместо этого она смотрела на пустой бокал, который держала в руках, и думала о том, что вино Чумы на самом деле не было кислым. Оно было горьким, как все, что делала эта женщина. Но со временем Морта привыкла и к этой горечи.

***

На следующее утро Чума вошла в Большой Зал с таким видом, будто предыдущая ночь была особенно удачной. Она заняла трон, откинулась на спинку и жестом подозвала одну из рабынь. — Приведи Морту, — приказала она, и в голосе не было ни жесткости, ни угрозы. Только ленивое удовольствие. Рабыня поклонилась и исчезла. Бессмертные в зале замерли, ожидая привычного зрелища — пленницу, которую их повелительница демонстрировала как трофей. Но сегодня что-то было иначе. Чума улыбалась. Не той улыбкой, от которой у них подкашивались колени, а другой — спокойной, почти довольной. Двери распахнулись, и в зал вошла Морта. На ней было то самое серое платье, которое она нашла в гардеробной. Длинные пепельные волосы сегодня были собраны в низкий пучок, открывая бледную шею и черные глаза, которые смотрели прямо перед собой. Она шла медленно, не глядя по сторонам, и в ее осанке было столько достоинства, сколько не хватило бы на всех бессмертных в этом зале вместе взятых. Остановившись перед троном, Морта подняла взгляд на Чуму. — Ты звала? — спросила она, и в голосе прозвучала та самая усмешка, которую бессмертные уже научились распознавать. Чума наклонилась вперед, опираясь локтями на колени. Ее красные глаза блестели. — Соскучилась, — сказала она, и это прозвучало так естественно, что несколько бессмертных в зале поперхнулись воздухом. — Ты видела меня три часа назад, — напомнила Морта. — И это были самые долгие три часа в моей жизни. В зале воцарилась тишина. Бессмертные не знали, куда смотреть. Пленница, которая должна была стоять на коленях, смотрела на их повелительницу с легким раздражением, а их повелительница… улыбалась. Как будто это было в порядке вещей. — Ты принесла вино? — спросила Морта. — Приказала принести, — поправила Чума. — Лучшее из того, что нашлось в разграбленных хранилищах архангелов. — Надеюсь, оно стоит того, ради чего ты сожгла целый район в Эмпиреях. Чума расхохоталась. Громко, искренне, откидывая голову назад, и бессмертные, которые ждали привычных взрывов и криков, вдруг поняли, что не понимают ровно ничего. — Узнаем после обеда, — сказала Чума, отсмеявшись. — Присоединишься? Морта посмотрела на нее долгим взглядом. В черных глазах мелькнуло что-то, что бессмертные не смогли бы распознать, даже если бы видели это каждый день. — У меня есть выбор? — спросила она наконец. — Ни малейшего, — ответила Чума, и в ее голосе не было угрозы. Только скука, смешанная с любопытством. Морта медленно улыбнулась. Это была не та насмешливая улыбка, которую она носила, как броню. Это была другая. — Тогда принеси его в покои, — сказала она. — Твое вино. И книги. Если они, конечно, стоят того, чтобы их читать. Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь разрешения. Ее длинные волосы струились за ней, черное кружево платья скрывало линии тела, делая ее похожей на тень, которая осмелилась уйти от своего хозяина. Чума смотрела ей вслед, и на ее губах играла улыбка, которую никто из бессмертных не видел раньше. — Она невыносимо превосходна, — сказала Чума в пустоту, и в ее голосе прозвучало то, что бессмертные приняли бы за раздражение, если бы не знали свою повелительницу лучше. Но они не знали. Никто из них не знал, что это раздражение было тем единственным чувством, которое Чума позволяла себе испытывать к этой странной, язвительной девчонке с черными глазами и длинными пепельными волосами. Чуме нравилась Морта. Не больше и не меньше. И этого было достаточно, чтобы скрасить бесконечную скуку бессмертия.