Готический карнавал

Прошло несколько недель с того дня в саду. Несколько недель напряжения, которое висело в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Чума злилась. Морта молчала. Между ними образовалась пропасть, которую никто не пытался преодолеть. Чума заменила Морту. Снова. Мими была всегда рядом — готовая ласкать, ублажать, делать все, что прикажет Чума. Она стояла на коленях в ногах Чумы, когда та сидела на троне. Она спала в покоях Чумы, когда Морта уходила к себе. Она делала все, что Чума хотела — и даже больше. Чума позволяла. Ей было все равно. Морта не хотела ее — пусть будет Мими. Но Морта видела. Чувствовала. И это сводило ее с ума. Запах Мими на теле Чумы, когда та возвращалась в их общие покои. Следы поцелуев на шее. Томный взгляд, которым Чума смотрела на Мими, когда та проходила мимо. Морта терпела. Неделю. Две. Месяц. Но всему есть предел. Она устала. Устала от того, что Чума заменяет ее. Устала от того, что Чума спит с другой, потому что она, Морта, не дает ей того, чего она хочет. Устала от того, что Чума смотрит на Мими так, как должна смотреть только на нее. Если ей нельзя быть ни с кем, кроме Чумы, значит, она будет с Чумой. Решение пришло внезапно, как удар молнии. Морта сидела в своей комнате, гладила Снежка, который спал у нее на коленях, и думала. Думала о Чуме. О том, как та смотрит на нее. О том, как та целует ее. О том, как та прикасается к ней. Она хотела этого. Хотела так, что внутри все горело. Но она боялась. Не Чумы — себя. Своих чувств. Своих желаний. Своей уязвимости. Но страх прошел. Осталось только желание. Морта встала, осторожно переложила Снежка на подушку и вышла из комнаты.

***

Чума была в душе. Морта знала это — она чувствовала запах воды, пара, и сквозь них — запах гари и крови, который Чума смывала после очередной вылазки. Морта вошла в ванную комнату, не стучась. Дверь была не заперта — Чума никогда не запиралась, считая, что никто не посмеет войти без разрешения. Морта посмела. Чума стояла под струями воды, и ее пепельные волосы, мокрые, тяжелые, струились по спине, доходя до поясницы. Вода стекала по ее телу, по открытой груди, по животу, по бедрам, и Чума стояла, закрыв глаза, наслаждаясь теплом. Она не слышала, как Морта вошла. Не слышала, как та разделась. Морта сняла с себя все. Черное кружево платья упало на пол. Тонкая рубашка последовала за ним. Она стояла обнаженная, и ее бледная кожа казалась еще бледнее в полумраке ванной комнаты. Она сделала шаг. Второй. Третий. И вошла в душ. Чума открыла глаза, когда почувствовала чужое присутствие. Она резко обернулась, готовая взорвать того, кто посмел нарушить ее покой. Но это была Морта. Обнаженная. Мокрая. С черными глазами, в которых горело что-то, чего Чума не видела в них раньше. — Морта? — голос Чумы прозвучал хрипло, удивленно. — Не говори ничего, — Морта шагнула к ней, и вода полилась на них обеих. — Я устала. Устала от того, что ты заменяешь меня этой... этой дьяволицей. Устала от того, что ты спишь с ней, потому что я не даю тебе того, что ты хочешь. — Морта... — Я сказала — не говори, — Морта подняла руку и приложила палец к губам Чумы. — Если мне нельзя быть ни с кем, кроме тебя, значит, я буду с тобой. Чума смотрела на нее, и в красных глазах медленно разгорался огонь. — Ты уверена? — спросила Чума, и в ее голосе не было насмешки. — Ни в чем не уверена, — честно ответила Морта. — Но я хочу попробовать. Она потянулась к телу Чумы руками. Ледяные пальцы скользнули по мокрой коже, и Морта задумалась — что сжать первым? Грудь или бедра? Выиграли бедра. Она сжала их — сильные, упругие, покрытые водой — и почувствовала, как Чума вздрогнула от прикосновения. — Ты действительно этого хочешь? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на осторожность. Вместо ответа Морта опустилась на колени. Вода лилась на них сверху, и Морта стояла на коленях перед Чумой, глядя на нее снизу вверх. В черных глазах не было страха — только покорность и интерес. Настоящий, живой интерес, который заставлял сердце Чумы биться чаще. — Я не умею, — прошептала Морта, и ее голос дрогнул. — Первый раз. Все-таки. Чума смотрела на нее — на мокрые пепельные волосы, прилипшие к бледному лицу, на черные глаза, в которых горело желание, на покорную позу — и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то, что она не могла контролировать. — Первый раз? — переспросила Чума, и в ее голосе прозвучало удивление. — Первый, — Морта не отвела взгляда. — Никогда ни с кем. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Ты будешь первой. Чума усмехнулась, и в этой усмешке не было насмешки. Было что-то другое — нежность, смешанная с предвкушением. — Я направлю, а дальше ты сама, — сказала Чума, кладя ладонь на макушку Морты и прижимая ее к себе. Морта сделала, как ей сказали. Ее язык — ледяной, осторожный — коснулся кожи Чумы, и Чума вздохнула. Морта водила языком по промежности Чумы, сначала неуверенно, потом смелее, и Чума чувствовала, как внутри нее разгорается жар. — Ниже, — скомандовала Чума, и ее голос стал хриплым. — Да. Вот так. Хорошо. У Морты стало получаться. Не без помощи Чумы, конечно, которая направляла ее, подсказывала, поправляла. Но получаться. Движения ее языка были осторожными, слишком ласковыми для Чумы — она привыкла к грубости, к требовательности, к тому, что берут, а не просят. Но сейчас, когда в ее ногах стояла на коленях Морта, когда ее ледяной язык касался самого сокровенного, Чума чувствовала, как все ее тело расслабляется, как напряжение уходит, уступая место удовольствию. Она не торопила Морту. Она наслаждалась каждым движением, каждым касанием, каждой секундой. Ведь в ее ногах была Морта. Та самая Морта, которая никогда никому не подчинялась. Та самая Морта, которая стояла перед ней на коленях и делала то, что клялась никогда не делать. — Добавь пальцы, — прошептала Чума, и Морта послушалась. Два пальца — ледяных, осторожных — вошли в нее, и Чума застонала. Морта чувствовала влагу Чумы — горячую, живую — и это зрелище возбудило ее. Она не скрывала этого — ее дыхание стало прерывистым, на щеках выступил румянец, и Чума видела это. — Тебе нравится? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучала усмешка. — Да, — честно ответила Морта, не прекращая движений. — Мне нравится. Чума улыбнулась и откинула голову назад, позволяя воде стекать по лицу. — Продолжай, — прошептала она. Морта продолжала.

***

Они вышли из душа через полчаса — мокрые, разгоряченные, тяжело дышащие. Чума взяла Морту за руку и повела в спальню, не говоря ни слова. Морта не сопротивлялась. Она позволила уложить себя на кровать — на шелковые простыни, которые пахли Чумой. Снежка в комнате не было — Морта оставила его в своей комнате, зная, что Чума не выносит животных в спальне. Чума нависла над ней, и ее красные глаза горели. — Ты уверена? — спросила она в последний раз. — Да, — ответила Морта, и в ее голосе не было сомнений. Чума наклонилась и поцеловала ее — мягко, почти нежно. Не так, как целовала раньше — грубо, требовательно, собственнически. А так, как целуют того, кто дорог. Потом она спустилась к шее. Поцелуи, легкие укусы, засосы — Чума оставляла следы на бледной коже Морты, и Морта выгибалась под ней, чувствуя, как внутри нее разгорается что-то новое, незнакомое, пугающее. — Чума... — прошептала Морта, и в ее голосе прозвучала мольба. — Тише, — Чума подняла голову и посмотрела на нее. — Я только начала. Она спустилась ниже — к груди. Ее губы коснулись соска, и Морта вздрогнула, как от удара. Чума игралась с ним языком — лизала, покусывала, обводила кругами — и Морта чувствовала, как все ее тело превращается в один сплошной оголенный нерв. — Ах... — вырвалось у нее, и она закусила губу, пытаясь сдержать стон. Чума усмехнулась и продолжила. Она ласкала грудь Морты языком, не спеша, наслаждаясь каждым моментом. А ее пальцы тем временем творили чудеса там, внизу — скользили по влажным складкам, нажимали, поглаживали, проникали внутрь. Морта выгибалась в спине от этих чуждых ей ощущений. Она не знала, что тело может чувствовать так. Не знала, что прикосновения могут быть такими — нежными и грубыми одновременно. Не знала, что стоны, которые вырываются из ее груди, могут быть такими громкими. На секунду в ее голове мелькнула мысль: «А вдруг кто-то услышит?» Ей стало неловко. Но Чума, почувствовав ее напряжение, подняла голову и посмотрела на нее. — Не думай ни о ком, — сказала она, и в ее голосе прозвучала сталь. — Думай только обо мне. Морта кивнула и закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Чума продолжала. Ее пальцы двигались внутри Морты, находя те самые места, которые заставляли ее стонать громче, выгибаться сильнее, терять контроль над собой. — Чума... — простонала Морта, и в ее голосе прозвучало что-то, чего Чума не слышала в нем никогда. — Я... я сейчас... — Знаю, — Чума ускорила движения. — Не сдерживайся. Оргазм накрыл Морту с головой. Она вскрикнула — громко, отчаянно, не в силах сдержаться — и ее тело выгнулось дугой, прижимаясь к Чуме. Она чувствовала, как мышцы сокращаются вокруг пальцев Чумы, как по телу разливается тепло, как мир исчезает, оставляя только удовольствие. Когда все закончилось, Морта лежала на кровати, тяжело дыша, и смотрела в потолок пустыми глазами. Она не могла пошевелиться. Не могла говорить. Не могла думать. Чума сидела между ее ног, рассматривая Морту с легкой ухмылкой на губах. Ее пальцы были влажными, и она облизала их, не отрывая взгляда от Морты. — Ну как? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучало довольство. Морта медленно повернула голову и посмотрела на нее. В черных глазах было удивление — настоящее, детское, почти наивное. — Что это было? — прошептала она. — Оргазм, — Чума усмехнулась. — Удовольствие. То, чего ты боялась всю жизнь. — Я не боялась, — Морта покачала головой. — Я просто... не знала, что это так. — Так? — Чума наклонила голову. — Так... много, — Морта провела рукой по лицу, чувствуя, как щеки горят. — Так громко. Так... стыдно. — Стыдно? — Чума рассмеялась — тихо, довольно, победно. — Тебе нечего стыдиться. Ты была прекрасна. Она легла рядом с Мортой и притянула ее к себе, обнимая. Морта не сопротивлялась — она прижалась к Чуме, чувствуя, как ее тело постепенно успокаивается, как дыхание становится ровнее. — Я не знала, что ты умеешь быть нежной, — прошептала Морта. — Я много чего умею, — ответила Чума, целуя ее в макушку. — Ты просто не давала мне шанса. — Теперь даю, — Морта закрыла глаза. — Теперь даю. Чума улыбнулась в темноте — той самой улыбкой, которую Морта никогда не видела. Не жестокой, не насмешливой, не победной. А настоящей. Той, которая появляется, когда получаешь то, чего хотел всю жизнь. — Спи, — прошептала Чума. — Завтра будет новый день. — А ты? — спросила Морта. — Я никуда не уйду, — ответила Чума. — Я буду здесь. Рядом. Всегда. Морта не ответила. Она провалилась в сон — глубокий, спокойный, без снов. А Чума лежала рядом, обнимая ее, и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то новое. Не желание. Не страсть. А что-то большее. — Ты моя, — прошептала Чума. — Теперь по-настоящему. Она поцеловала Морту в висок и закрыла глаза, позволяя себе то, что не позволяла никогда — просто быть. Быть рядом. Быть с ней.