Готический карнавал

После подарка Мальбонте Морта вновь стихла. Это было заметно всем. Бессмертные рабы, которые еще недавно дрожали при одном звуке ее шагов, теперь могли вздохнуть свободнее. Морта не убивала. Не вырывала сердца. Не смотрела на них так, будто они уже мертвы. Она сидела в саду, играясь с котенком. Снежок — маленький, белый, с ярко-голубыми глазами — стал ее тенью. Он спал у нее на коленях, когда она читала книги. Бегал за ней по коридорам, когда она гуляла. Мурлыкал, когда она гладила его своей ледяной рукой. Морта улыбалась ему. По-настоящему, не наигранно, не холодно. Просто улыбалась — потому что Снежок не требовал от нее ничего. Не хотел ее тела. Не желал ее силы. Не боялся ее. Он просто любил — так, как умеют любить только животные. Без условий. Без игр. Убийства прекратились. Чума заметила это не сразу — она была занята своими делами, новыми территориями, скучными войнами, которые не приносили ничего, кроме усталости. Но когда вернулась и поняла, что в Цитадели тихо, что бессмертные не прячутся по углам, что воздух стал легче — она удивилась. — Что случилось? — спросила она у одного из бессмертных. — Морта... — бессмертный запнулся, боясь произносить это имя вслух. — Она перестала убивать. После того, как Мальбонте подарил ей котенка. Чума замерла. — Мальбонте? — переспросила она, и в красных глазах мелькнуло что-то темное. — Да, Великая Чума, — бессмертный опустил голову. — Он принес ей котенка. Белого. С тех пор она только и делает, что играет с ним. И гуляет по саду. Чума ничего не сказала. Она развернулась и направилась в сад, чувствуя, как внутри нее закипает злость. Бессмертные выдохнули. Все они, от последнего раба до самых приближенных слуг, поклонялись Мальбонте, который одним подарком решил их судьбу. — Он спас нас, — шептались они по углам. — Если бы не он, она бы продолжала убивать. — Тише, — шикали на них другие. — Чума услышит. Но Чума уже слышала. И это бесило ее еще больше.

***

Сад утопал в цветах. Морта не знала, откуда они взялись — может быть, Чума приказала посадить их, чтобы скрасить унылые коридоры Цитадели. А может быть, они выросли сами, наперекор всему, как напоминание о том, что жизнь продолжается даже в этом мрачном месте. Снежок бегал по траве, охотясь на бабочек, которые порхали между бутонами. Морта сидела на скамье у статуи — какого-то древнего божества, которое Чума свергла и превратила в украшение сада. Она смотрела на котенка, и на ее губах играла легкая, почти незаметная улыбка. — Ты выглядишь счастливой, — раздался голос за спиной. Морта обернулась. Мальбонте стоял в нескольких шагах, глядя на нее своими темными глазами. — Счастливой? — переспросила Морта. — Я не знаю, что это значит. — А я знаю, — Мальбонте подошел ближе и сел рядом с ней на скамью. — Ты улыбаешься. По-настоящему. Не так, как улыбаются, когда хотят что-то скрыть. А так, как улыбаются, когда забывают о боли. Морта посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела взгляд на Снежка, который поймал бабочку и теперь сидел с гордым видом, зажав ее в зубах. — Он приносит мне покой, — сказала Морта. — Снежок. Он не требует ничего. Не ждет ничего. Он просто... есть. — Животные лучше людей, — согласился Мальбонте. — Они не предают. Не лгут. Не играют. — Как Чума, — тихо добавила Морта. — Как Чума, — кивнул Мальбонте. Они замолчали. Тишина была приятной — не давящей, не напряженной, а спокойной, уютной. Снежок подбежал к Морте и запрыгнул ей на колени, сворачиваясь клубком. — Ты хотела поговорить о цветах, — напомнил Мальбонте, глядя на клумбы, которые пестрели всеми оттенками красного, синего, белого. — Да, — Морта кивнула. — Они растут здесь, хотя Чума сожгла все вокруг. Как им это удается? — Жизнь всегда находит способ, — Мальбонте пожал плечами. — Даже там, где, кажется, нет ничего, кроме пепла. Он встал и подошел к большому кусту с алыми бутонами. — Эти, например, — он коснулся лепестков кончиками пальцев, — распускаются только ночью. А к утру увядают. Но каждую ночь они цветут снова. Как будто ничего не случилось. Морта подошла к нему, держа Снежка на руках. — Как мы, — сказала она. — Каждую ночь мы засыпаем, не зная, что будет утром. Но мы просыпаемся. И живем дальше. — Как мы, — согласился Мальбонте. Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. Морта смотрела в его темные глаза, и в них не было ничего, кроме спокойствия. Понимания. Тепла. Она не заметила, как потянулась к нему. Или, может быть, не хотела замечать. Ее ледяные пальцы коснулись его щеки, и Мальбонте замер. Она чувствовала тепло его кожи — такое живое, такое настоящее, такое чужое после стольких лет холода. — Морта, — тихо сказал Мальбонте, и в его голосе прозвучало предупреждение. — Тише, — прошептала она и потянулась к его губам. Мальбонте с тихим хмыком наклонился к ней, готовый подарить ей нежный, мягкий поцелуй — такой, какой она заслуживала. Без грубости, без требований, без игр. Но поцелуй не состоялся. Чья-то рука легла на плечо Мальбонте, и он замер. — Не так быстро, — раздался голос за его спиной — низкий, вкрадчивый, с дьявольской ухмылкой, которую невозможно было спутать ни с чем. Чума. Она стояла за спиной Мальбонте, и ее красные глаза горели. Она не злилась — по крайней мере, не подавала виду. На ее губах играла улыбка — та самая, от которой бессмертные падали ниц. — Чума, — Мальбонте отступил на шаг, и его лицо стало напряженным. — Мальбонте, — Чума наклочила голову, рассматривая его, как хищник рассматривает добычу. — Ты вовремя. Еще секунда — и ты бы поцеловал то, что принадлежит мне. — Я не... — Не оправдывайся, — Чума перевела взгляд на Морту, и ее улыбка стала шире. — Морта, идем. Это был не вопрос. Это был приказ. Тон, не терпящий возражений. Морта смотрела на Чуму, и в черных глазах мелькнуло что-то, похожее на вызов. Но она не стала спорить. Она подхватила Снежка на руки и направилась к выходу из сада. Чума пошла следом, но на полпути обернулась к Мальбонте. — Если ты еще раз приблизишься к ней, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь, — я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родился. Мальбонте ничего не ответил. Он смотрел им вслед, и в его глазах горело что-то, похожее на сожаление.

***

Они шли молча. Чума впереди, Морта сзади. Коридоры Цитадели были пусты — бессмертные разбежались, почуяв опасность. Воздух стал тяжелым, давящим, как перед грозой. Морта не пыталась заговорить. Она шла, прижимая к себе Снежка, и смотрела в спину Чумы. В ее черных глазах не было страха — только спокойствие. И что-то еще. Что-то, что она не хотела признавать. Они вошли в покои. Чума закрыла дверь и прислонилась к ней, скрестив руки на груди. Она смотрела на Морту, и в красных глазах горел огонь. — Ты хочешь мне что-то сказать? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучала насмешка. — Нет, — ответила Морта, опуская Снежка на кровать. — Ничего? — Чума подняла бровь. — Никаких оправданий? Никаких «это не то, что ты подумала»? — Это то, что ты подумала, — Морта повернулась к ней. — Я хотела поцеловать его. Чума замерла. Она ожидала чего угодно — лжи, оправданий, попыток уйти от ответа. Но не этого. — Ты хотела поцеловать его, — повторила Чума, и в ее голосе прозвучало недоверие. — Да, — Морта не отвела взгляда. — Я хотела поцеловать его. Тишина повисла между ними, тяжелая, напряженная, готовая разорваться в любой момент. Чума оттолкнулась от двери и медленно подошла к Морте. Она остановилась в шаге, и ее красные глаза впились в черные. — Зачем? — спросила Чума, и в ее голосе не было злости. Было что-то другое. Боль. — Зачем тебе целовать его? — Потому что он добр ко мне, — ответила Морта. — Потому что он не требует ничего. Потому что он... — Он не я, — перебила Чума. — В этом и проблема, — Морта усмехнулась. — Ты требуешь. Ты берешь. Ты не даешь ничего взамен. — Я даю тебе все, — Чума повысила голос. — Я даю тебе власть. Я даю тебе защиту. Я даю тебе... — Что? — Морта шагнула к ней, сокращая расстояние. — Что ты даешь мне, Чума? Страх? Одиночество? Боль? — Я даю тебе себя, — тихо сказала Чума. — Всю себя. Без остатка. Ты — единственная, кто это получил. Морта смотрела на нее долгим взглядом, и в черных глазах медленно угасал огонь. — Этого мало, — сказала она. — Я хочу большего. — Чего? — Чума взяла ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Морта молчала. — Ты не знаешь, — Чума усмехнулась. — Ты хочешь чего-то, но не знаешь, чего именно. И поэтому ты бросаешься на первого, кто проявляет к тебе доброту. — Это не так, — Морта попыталась отвернуться, но Чума удержала ее. — Так, — Чума приблизила свое лицо к ее лицу. — Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я знаю, что ты ищешь. Я знаю, что тебе нужно. И я знаю, что никто, кроме меня, не сможет тебе это дать. — И что же? — прошептала Морта. — Себя, — Чума поцеловала ее — мягко, почти нежно. — Такую, какая ты есть. Без масок. Без игр. Без притворства. Морта не ответила на поцелуй, но и не оттолкнула. Когда Чума отстранилась, она посмотрела на Морту долгим взглядом. — Если ты будешь кого-то целовать, — сказала Чума, и в ее голосе зазвенела сталь, — только меня. Ты поняла? — Поняла, — ответила Морта, и в ее голосе не было вызова. — Хорошо, — Чума отпустила ее и отошла к окну. — Иди. Играй со своим котенком. Но помни — он твой. А ты — моя. Морта ничего не сказала. Она подошла к кровати, взяла Снежка на руки и вышла из покоев, оставив Чуму одну. Чума стояла у окна, смотрела на пустое небо Цитадели и чувствовала, как внутри нее закипает злость. Не на Морту. На Мальбонте. На Люцифера. На всех, кто пытался отнять у нее то, что принадлежало ей по праву. — Она моя, — прошептала Чума. — Моя. И никто не посмеет встать между нами. Она сжала кулаки, и кристаллы в комнате замерцали тревожно, будто чувствуя ее настроение. — Никто.