Пауза

Окна заперты наглухо, а в квартире по-прежнему холодно. Причудливые узоры мороза значительно ограничивают доступ к виду из окна. Хотя разглядывать там, в целом, особо нечего – снег, да и только. Батареи отказываются работать нормально, а потому даже лёгкое тепло от них уже ощущается, как что-то невероятное. Джон бы и рад заколотить окна, но приходится довольствоваться лишь своим коконом, состоящим из двух пледов и одного одеяла. Парень так давно сидит в нём, что ощущает себя гусеницей в метаморфозе. Свет на кухне включать лень по той же причине – для нажатия на выключатель придётся вставать, а для этого вылезать из одеял... Слишком сложно. Батарея телефона почти на нуле, но добраться до зарядки равнозначно ситуации с выключателем, поэтому парень сделал яркость экрана на минимум и просто убивал время, так как сон не шёл вообще. Несмотря на то, как это всё звучит, Джон чувствовал себя вполне комфортно: темно, тепло и тихо. Что ещё нужно для счастья? От скуки Эванс решил почистить галерею (что обычно заканчивалось вовсе не чисткой, а ностальгическим просмотром старых файлов, которые слишком жалко удалять) и первым делом зашёл в раздел "Камера", так как тут, вероятно, очень много смазанных, кривых или просто дублирующихся фотографий. Открыл недавнее фото с Линчем. Это они сегодня у журналиста дома. Вообще Джон изначально фотографировал их шведский стол (не стоит, наверное, упоминать о том, что там было всего лишь три маленьких, но очень аппетитных пиццы и два ведра крылышек) – на память, а потом решил заодно и совместное селфи щёлкнуть. Здесь Егор, явно до сих пор чем-то увлеченный, участливо перевел мимолётный взгляд на объектив и даже не успел натянуть свою фотогеничную улыбочку. Самого писателя в кадре практически не видно, если не считать пристроившуюся в углу четверть его лица, поэтому он начал присматриваться к Линчу. Приблизил небольшой шрам где-то на скуле, который Егор получил совсем недавно, но был очень им недоволен и часто говорил о том, что этот шрам его, как мужчину, совсем не украшает, а потому всячески пытался скрыть его на людях. Джон искренне не понимал такого отношения Егора, потому что раньше тот насчёт такого вообще не парился, а тут прям... Парень переместил очки на лоб и максимально приблизился к экрану. Наконец-то выдалась возможность получше его разглядеть – может, получится понять причину такого отторжения. Но нет. Напротив, шрам добавлял чужому лицу некую изюминку (как бы банально это ни звучало) и Эванс поймал себя на том, что пялится. Даже не так, – восхищается. Писатель тряхнул головой и с усилием размазал ладонь по лицу. Боже, это что только что было?! Гипноз? Он спешно смахнул эту фотографию в сторону, и за ней явилась следующая. И опять Линч. Он стоит на улице и очень взволнованно смотрит в камеру, пока Джон фотографирует снегиря, который ни с того ни с сего посчитал журналиста за статую и сел тому на голову. Губы тронула лёгкая ухмылка. Писатель сжал челюсти и напомнил себе о том, что зашёл в галерею чистить, а не любоваться. Усилием воли перелистывая все последующие фотографии, где как-либо засветился его друг, Джон всё же смог удалить несколько неудачных или попросту ненужных снимков. Например, фото с названием сериала, которое парень сделал, чтобы не забыть посмотреть. Посмотреть-то посмотрел, а вот фото удалить забыл. Также в корзину улетели и фотографии с кьюар- или просто кодами с фудкортов... Замотавшись с просмотров кадров и размышлениями, нужны ли они, Эванс принял решение забить на чистку и заняться этим «как-нибудь в следующий раз». И вот то самое фото открывается вновь будто само по себе. Джон присматривается. Что-то не так. Что-то случилось, что-то терзает внутри и сдавливает грудную клетку, но писатель не может понять, что происходит. Наверное, всё же стоит лечь спать... Вставать так лень, что Джон остаётся спать на диване и даже откладывает принятие душа на утро. Он хочет написать Егору «спокойной ночи» и почти дописывает сообщение, но его останавливает страшное, на весь экран уведомление о том, что до отключения телефона остаются считанные секунды. Чертыхнувшись и выражая вслух вселенское недовольство, Эванс с огромным нежеланием вылезает из своего кокона и вздрагивает от холода. Ставит телефон на зарядку и, дабы скоротать время, плетётся в ванную, всё же решив уделить внимание ежевечерним ванным процедурам. Зайдя в чат, Джон обнаруживает, что также забыл отписаться другу о том, что вернулся домой (Егор очень волновался, что из-за снегопада писателя может засыпать по дороге). От Линча было пару сообщений, отправленных в разное время, но примерно с одним интервалом: Ты как? Доехал? 20:02 Джоон 21:14 Я надеюсь, у тебя просто разрядился телефон... 22:50 Джон уместил всё в одном сообщении:

Сорян, что не написал раньше, забыл. Я приехал давно уже. Спокойной ночи

0:30

Эванс с блаженством упал на диван и завернулся в свои одеяла поплотнее. Глубоко и расслабленно вздохнул, разозлившись на самого себя за то, что не сделал это ещё пятнадцать минут назад при возможности. «Это что же получается, я, значит, просто так встать не мог, а вот чтобы Линчу спокойной ночи пожелать – так сразу подорвался? Ещё и фотка эта дурацкая, блин. Что происходит-то...» Он всерьёз призадумался из-за этих грёбанных пятнадцати минут. Непрошенные мысли лезли в голову, но Эванс упорно их отвергал. Они крутились в голове, как пчелиный рой – все одновременно жужжали о своём, и в итоге сливались в какой-то нечленораздельный гул. У Джона аж голова разболелась. Всё-таки явно что-то изменилось.

***

Джон не удивился тому, что он пришёл. Линч бы сделал это рано или поздно – у него есть дубликат ключей от чужой квартиры. Так же как и у Джона есть дубликат от его дома. Эванс знал и с самого начала смирился с тем, что однажды услышит этот страшный щелчок в замочной скважине. Но перед тем, как прийти к такому радикальному решению, Егор должен был пройти несколько стадий: В первый день он точно ссылался на то, что Джон спит. В следующие два – что телефон разряжен или что писатель занят своими делами, и ему не до телефона вообще. И на четвёртый то же самое, но в более тревожной форме. На пятый он наверняка решил, что Эванс изначально сдал свой телефон в ремонт, просто забыл предупредить, и что он вот-вот должен его забрать и ответить. На шестой день Линч успокаивал себя, что всё хорошо и выдумывал различные и абсолютно неправдоподобные причины чужого отсутствия. А последние дни до его приезда он ругался сам с собой насчёт того, стоит ли приезжать к другу и тревожить его своим визитом. Джон всё это знал. Он слишком хорошо его знает. Писатель едва вздрогнул, когда чужой ключ повернулся в скважине. Он метнул взгляд в сторону входной двери и тут же вернул его на стол, на уже остывшие крылышки. Погреет. Дверь открылась. Послышались шорохи. Джон тяжело вздохнул и сжал колени в ладонях. Перебинтованные руки тихонько тряслись. Время пришло. – Джон? – послышался чужой, пока тихий голос из коридора. Он предполагает, что приятель может спать, и боится разбудить его. – Джо-он... – уже громче. Названный сильнее вжимается в диван, будто в любую секунду он может провалиться к ядру Земли на огромной скорости. Джон не отзывается, ведь Егор сам его найдёт. И чем позже, тем лучше. Судя по звукам, друг только что повесил куртку на крючок. Первым делом он пойдёт в спальню. Несмотря на то, сколько раз писатель прокручивал этот сценарий в голове (ни один из них не закончился нормально), он боялся. Он не ждал, что Линч придёт, он знал. Это так же очевидно как то, что бумагу делают из деревьев. Единственное, чего Джон не знал – когда он придёт. В какой день, во сколько и в какой одежде. Это был единственный непредсказуемый эпизод его сценария. И из него вытекали другие. Именно поэтому, из-за этого пробела, Эванс не мог предсказать события этого дня полностью. По телу прошла неприятная волна мурашек, когда писатель до конца осознал, что его с Линчем разделяет лишь тонкая стена. Он даже слышал чужие шаги. Джон взглянул в сторону балкона – чисто теоритически, можно спрятаться там, и друг уйдёт, так и не найдя его. Тут же помотал головой. Нет, так нельзя, это опасно... А то Егор ещё позвонит тому, кому не надо, и его в вечное рабство заберут. Эванс усилием воли приковал себя к дивану. Он просто должен сидеть на месте и ждать своей приближающейся участи. О нет. Линч закончил осматривать спальню. Он, наверное, очень испугался при виде неподвижного силуэта друга (стоит отдать журналисту должное – свет он нигде не включал). Егор сделал осторожный шаг вперёд. – Джон? Ты... почему не отзываешься, мать твою? – Ладони уже болят от того, как писатель их напрягает. Кажется, будто сосуды вот-вот лопнут, и опять придётся обрабатывать ранки перекисью. Она почти закончилась. Линч очень громко сделал шаг вперёд. Джон сжимает челюсти. – Почему не отвечаешь на сообщения? Я уже думал, с тобой что-то случилось! – Он активно размахивает руками и приближается. Эванс не знает, что из этого страшнее. – Ты хоть знаешь, как я волновался?! Что с тобой случилось? «Джон, не молчи, скажи уже что-нибудь...» – Джон, не молчи, скажи уже что-нибудь наконец! – Вмиг весь его пыл угас, когда он всё же присмотрелся к писателю. – Джон... – уже тише. Успокоился. – Здаров, Линч... – невесело отозвался он и тут же откашлялся – за несколько дней писатель уже отвык от разговоров. – Крылышки будешь? – Что? – Опешил он, – какие к чёрту крылышки, Джон?! Я столько дней себя накручивал, уже дошёл до того, что тебе пришло внезапное наследство, и ты теперь с огромными долгами бегаешь от коллекторов... – Эванс усмехнулся. Всё же ему не хватало чужого присутствия. Послышался тяжёлый вздох, а затем писатель почувствовал, что друг сел на диван. Теперь он осмелился повернуться в его сторону и заглянуть тому в глаза. Кажется, это было зря... – Джон? Что с тобой? Что произошло? – Видимо, его синяки можно было разглядеть даже в темноте... Эванс легко пожал плечами, желая оттянуть момент ответа. Чужие пальцы почти невесомо прикоснулись к лицу. – Ты-... – Не выспался. – Небрежно отмахнулся Джон. Отчасти это правда. За всё это время нормально он спал всего два раза, после которых больше не хотелось. Потому что эти два раза Эвансу снились сны, которые ни за что бы не воплотились в реальность, но которые смогли лишний раз напомнить ему, в каком ничтожном он положении. Видимо, Джон так часто прокручивал в голове сценки с Линчем (фотографии не пересматривал, он вообще отключил телефон и убрал его в шкаф, чтобы не было соблазна зайти в чат с другом и на всё ему ответить), что они решили явиться ему во сне. В остальное же время писатель спал плохо – либо ворочался до утра с бессонницей, либо превышал свою норму сна и просыпался с тяжёлой головой. Если бы ему предоставили выбрать из этого что-то одно, Эванс с бо́льшим удовольствием выбрал бы хроническую усталость, нежели перманентное состояние избитого в подворотне. Он спрятал руки за спиной и обменялся своим измученным взглядом с обеспокоенным друга. Тот тяжко вздохнул. – Джон, объясни уже, пожалуйста, что происходит. – С напором сказал Егор. Чёрт. Эванс стиснул зубы и отвернулся в сторону окна. Он не хотел видеть его сегодня. Он вообще не хотел никого видеть ближайший месяц, пусть и понимал, что такой срок для него – блажь. Он не представлял своей жизни без Линча, причем в самом буквальном смысле. Он не мог представить, что однажды ему будет некому написать, что однажды ему будет не к кому приехать и некому рассказать о происходящем в своей жизни; что когда-то может возникнуть ситуация, в которой ему будет не к кому обратиться в случае чего. Ему было нелегко вспомнить жизнь до знакомства с ним – журналист будто был в жизни Джона по умолчанию. И лучше бы писатель месяцок-другой провёл в самоизоляции, нежели без друга вовсе. Без него никак. Линч слишком плотно закрепился в его жизни. – Не хочешь рассказывать? Что-то серьёзное? Скажи – я всегда помогу, ты же знаешь... Если ты вдруг сделал что-то ужасное, я никогда тебя не осужу. Джон обнял себя руками и равно выдохнул. Он чувствовал, что вот-вот расплачется, и стоит ему сказать хоть слово – весь накопившийся за те дни стресс вырвется наружу слезами. – Джон... Что у тебя с руками?.. Эванс встрепенулся и хотел машинально одёрнуть руку, но Линч вовремя перехватил её. Парень настороженно повернул голову и увидел, как журналист всматривается в бинты со взглядом учёного. – Ты... подрался? – Нет, Линч, нет... – сипло отозвался Джон и, воспользовавшись случаем, вырвался из чужих рук, ревностно прижав к себе ладонь. – Когда в последний раз обрабатывал? – Егор тоже хорошо его знает. – Не помню, – ответил он едва слышно. – Где аптечка? Парень легонько кивнул в сторону нужного шкафчика и метнул взгляд в сторону слегка запачканных кровью стен, дабы прикинуть вероятность того, что журналист заметит эти следы его беспомощности. В целом, если свет не включать, то очень даже невелика. Джон сделал глубокий вдох, стараясь прийти в себя. У писателя было немного времени, чтобы успокоиться, пока Егор искал в потёмках аптечку. Всё же, ничего ужасного ещё не случилось. Пока. – Нашёл, кажется... Линч подошёл и сел перед другом на корточки, осторожно взяв его руки в свои. Прищурившись, приблизился сначала к одной руке, затем ко второй, что-то бормоча под нос. Бережно размотал один бинт, открыв взор на побитые костяшки. Кожа вокруг ран иссушилась от перекиси и неприятно натягивалась каждый раз, когда Эванс сгибал пальцы. Егор поднял на парня тяжёлый вопросительный взгляд. Джон смутился и молча отвёл глаза, надеясь, что журналист не станет ничего у него спрашивать. Тот лишь вздохнул. Почувствовав холодное прикосновение к коже, писатель осмелился перевести виноватый взгляд на свою руку. Егор с осторожностью водил по ранкам ватным тампоном, а после прошёлся ещё и ватной палочкой с зелёнкой на конце. И, напоследок намазав всё какой-то жирной мазью, забинтовал. Зрелище не из приятных. Пока Егор проделывал те же махинации со второй его рукой, Джон задумался и вмиг заволновался – что будет дальше? Рано или поздно же придётся всё ему рассказать... Он не может держать это в себе. Это унизительно. Но это должно случиться сегодня. Писатель решил напоследок просто наслаждаться. Всё равно их дружбе осталось совсем немного... А Линч даже об этом не подозревал. Эванс старался запомнить чужие прикосновения, это сосредоточенное лицо. Впотьмах он даже разглядел тот долбанный шрам на левой скуле, из-за которого это всё и происходит. Конечно, у Джона останутся фото, видео на канале журналиста, которые он всегда сможет пересмотреть (это такой особый вид мазохизма). Но ранило не это, а то, что всё перечисленное – это прошлое без возможности создать будущее. Прошлое уже было, а будущего не будет, так что у писателя буквально есть только настоящее. И этот момент он хочет растянуть на подольше. – Готово. – Линч с кряхтением поднимается с пола и садится на диван рядом с другом. – Ты что, из-за нехватки еды руки на тёрке тёр что ли? – Конечно, Линч, ага... – Эванс складывает руки на груди и откидывается на спинку дивана. Приглядывается к новым, чистым бинтами и поворачивается к приятелю. – И это, спасибо. – Даже в темноте писатель распознаёт родную улыбку. Егор вдруг делается серьёзным и приближается к чужому лицу. Эванс не читает в его выражении ничего хорошего. – Теперь ты расскажешь мне наконец, почему, чёрт возьми, ты пропал с радаров на целую неделю?! Вообще-то, неделю и два дня. Он считал. Джон весь съеживается, становится вдруг так некомфортно и холодно, что по телу проходит неприятная волна мурашек. Он резко отстраняется, сжимает в кулак рукав свитера, опускает голову. Он должен всё рассказать. Сейчас. Он не сможет так больше. – Джон. – С напором повторяет Линч, выбив из друга всю решимость. – Ты не поймёшь, это слишком сложно, Линч... – Он решил начать издалека. Конечно, Линч поймёт. Возможно, даже лучше него самого, а потому его уход не заставит себя долго ждать. – Будет лучше, если я просто изолируюсь на некоторое время, и всё станет, как раньше... Давай ты сейчас... – Нет, Джон, нет! Я должен знать причину твоего ужасного состояния, чтобы это больше никогда не повторилось! Почему ты себя так изводишь? Зачем? Джон с тяжестью вздыхает. Ему тяжело подобрать правильную формулировку. Тяжело дать название этому. Тяжело давать название тому, чего вообще не должно существовать. – В ту последнюю ночь... Когда я написал тебе, что вернулся, что-то тогда поменялось, Линч. – Выдавливает он глухо, прижав колени к груди. – Поставь чайник, пожалуйста, я хочу почувствовать, как будто всё как раньше... Пусть наш последний день будет обычным. Егор вскакивает с дивана: – Чего, Джон? Что ты несёшь вообще?! Какой последний день? У тебя проблемы со здоровьем? – Если только с психическим... – под нос бормочет писатель. – Успокойся, пожалуйста. Поставь чайник. – Ладно, хорошо, – он с усилием заставляет себя успокоиться глубоким вдохом. Подходит к плите, набирает воды и ставит чайник на плиту. Он делает это всё быстро и резко, но Джон ловит каждое движение. Журналист поворачивается к другу. – Но ты наконец мне всё расскажешь! – Говорит, будто приказывая. Эванс не посмеет ослушаться. Лишь отводит взгляд. Опять. Нельзя смотреть долго. Писатель краем глаза наблюдает, как друг достаёт две кружки, с улыбкой отмечает то, что Линч сыпет ему три ложки – помнит. Мелочь, а так приятно, будто он подарил ему частный самолёт с пилотом в комплекте. Стук керамики о стол возвращает Джона с небес на землю. Эванс берёт тёплую кружку и обречённо смотрит на своё мутное отражение. Переводит взгляд на друга с такой же кружкой в руках. Он не будет пить оттуда ближайшие десять минут. Джон знает. Никогда не забудет. – Что случилось? Что изменилось, Джон? – спрашивает журналист, когда приятель ставит чашку на стол. – Всё, Линч, всё. Вообще. Это невыносимо, блин, с этим очень тяжело существовать. Ты отвернёшься от меня, когда догадаешься... – Джон резко отворачивается, сам удивившись таким откровениям от себя. Он пару раз моргает, чтобы избавиться от подступающей к глазам влаги. Сейчас нельзя. Эванс чувствует скользящую по плечу ладонь. Тело покрывает волна неприятных мурашек, Джон вздрагивает. Линч неуверенно одёргивает руку. – Чёрт... – сквозь зубы шепчет писатель и резко поворачивается к другу, уже не сдерживая слёз. – Люблю я тебя, Линч! И, знаешь, насколько бы это ни было ужасно, это самое лучшее чувство, которое я когда-либо испытывал... – Он делает пару глубокий вдохов, смотрит на ошарашенное лицо Егора и продолжает так же быстро, – той ночью я залез в галерею, открыл твоё фото. И рассматривал так долго, что, кажется, влюбился. – Эванс горько усмехается. Он наконец смог. – Джон... – бормочет Линч и заключает его в крепкие объятия. Утешительно гладит по спине. Но это не взаимность, это поддержка. Егор ещё не понял до конца. Джон неуверенно приобнимает в ответ. – Прости. Прости меня, Линч...