Пауза

Он гладит друга по спине, уткнувшись тому в плечо и наслаждаясь тем теплом, которого ему не хватало всю это неделю. И которое он навряд ли ощутит ещё когда-то. – Джон, я-... Он знал, что этот момент наступит. – Тебе нужно идти, – вздыхает писатель. – Да, прости... Эванс с неохотой отрывается и позволяет себе смотреть на журналиста другими глазами. Такими, какими не мог до этого. Теперь можно. Уже ничего не изменится. Если бы Джон резко потерял всякое уважение к другу, он бы возможно даже его поцеловал. Но это слишком. Всё же они остановились на статусе друзей. Теперь уже бывших. Линчу смотреть в ответ даётся очень сложно, он постоянно бегает глазами в поиске объекта, за который можно зацепиться, но в кромешной тьме не находит ничего, кроме линз чужих очков, отражающих просачивающийся лунный свет. Журналист с тяжёлым вздохом приподнимается со своего места, будто только что пробежал стометровку. Эванс сидит в боевой готовности и ждёт, пока друг сделает первый шаг. Шаг в сторону входной двери и конца их дружбы. Егор стоит, сжимает руки в кулаки, но не оборачивается. Позже решительно делает несколько шагов из кухни. Джон едва успевает отреагировать и пойти за ним. По приходе обнаруживает, что тот уже обутый на одну ногу, и сейчас пытается втиснуть вторую в зашнурованный ботинок, который категорически не хочет развязывать. Писатель молча подаёт приятелю ложку для обуви, в ответ получая тихое «спасибо» и кивок. Линч одевается в спешке и резко, из-за чего часто что-то роняет – выглядит довольно неуклюже. Писатель рассматривает его с ног до головы (насколько это позволяет освещение), будто видит впервые. Он с тоской наблюдает за каждой новой застёгивающейся пуговицей пальто, и руки сами по себе начинают всё сильнее сжимать ткань свитера. Линч надевает шапку, поправляет чёлку перед зеркалом и всматривается в отражение ещё несколько секунд. Затем он всё же решается обернуться на парня и наконец посмотреть в глаза. Джон видит, даже в темноте, как чужие губы сжимаются в тонкую линию – журналист хочет сказать что-то важное, но не решается. И не решится. – Пока, Линч, – сам от себя не ожидая, тихо произносит Эванс. Он уже устал от этого взгляда напротив, полного такого сочувствия, будто писатель случайно перебил половину города, а не просто... влюбился. Егор слегка раскрывает руки для объятий, но Джон протягивает вперёд ладонь для рукопожатия. Линч впадает в оцепенение, но осторожно, не давя на раны, пожимает её. – Пока... Странно, что он не сказал «прощай». Джон уставился на дверь, пока вдруг не послышался щелчок. Он вздрогнул – уже успел позабыть о том, что у друга есть ключи. Интересно, куда он их денет?

***

Отопление совсем недавно отключили – погода на улице уже стабилизировалась и ниже десяти градусов не опускалась. Снег потаял, оставив после себя огромные грязные лужи везде, где только можно. Машины нередко окатывали водой неосторожных людей. Несмотря на то, что светлеть начало уже достаточно рано, сидел Джон по-прежнему в темноте. С того дня прошло восемьдесят три таких же дня. Таких же унылых, бесцветных и однотипных. За это время Эванс выходил на улицу лишь несколько раз, которые можно пересчитать по пальцам. Сегодня девятое апреля. Завтра – его день рождения, который он впервые за последние семь лет проведёт один. Раньше он праздновал в узком дружеском кругу вместе с Егором и его семьёй, но путь к ним сейчас наверняка отрезан. Он задумывался, а нужно ли вообще праздновать? Ведь дни рождения больше для друзей и близких – повод поздравить, повод выпить. Ведь в школе всегда именники дарили конфеты одноклассникам, а никак не наоборот. А если праздник разделить не с кем, зачем он вообще нужен? Джон вздыхает, прожигая взглядом потолок. Люстра уже покрылась пылью и не включалась месяца два. Писатель даже не до конца уверен, работает ли ещё свет в его квартире. Эванс резко принимает сидячее положение и решает, что лучше отпразднует один, чем никак. Тем более на этой неделе он на улицу ещё не выходил – надо исправлять. Он нащупывает мобильник где-то рядом и, сощурившись, изучает прогноз погоды. Ого, с прошлого раза температура увеличилась аж на два градуса. Можно даже без куртки выйти. Он усилием воли встал с дивана и поплёлся в коридор. Решил наконец сменить демисезонные ботинки на весенние кроссовки. Думаю, он не замёрзнет, если десять минут побудет на улице без куртки. Тем более, Джон в свитере. Писатель мельком глянул на предмет гардероба и всё же мысленно извинился перед ним за то, что тому придётся остаться. Он открывает дверь. Подъезд почти не изменился, если не считать лампочку, которая вместо нормального света теперь жутко моргала. А, ну и ещё в подъезде появился соседский самокат и пропала зимняя ватрушка. Решили-таки сменить способ передвижения. На улице свежо и совсем не холодно. Возможно, это только пока, но Джон чувствует себя, как ни странно, комфортно и удивительно хорошо за последние несколько месяцев. Он так давно не видел солнечного света, что захотел раскинуть руки и закружиться, подставляя лицо навстречу солнечным лучам. Всё же сдержав в себе радостные порывы, писатель медленно пошёл вперёд, рассматривая окрестности так, будто он только что переехал в этот город. Деревья потихоньку начинают отходить от суровых морозов, огромные сугробы медленно расползаются в грязные лужи. Большинство людей, так же, как и Эванс, уже поменяли зимние одёжки на более лёгкие вещи, но некоторые бабули до сих пор ходят закутанные, как капуста. Велосипедисты повылезали (быть точнее, повыезжали) из своих норок, и мимо парня нередко проносились подобные гонщики. Ноги теперь тонули не в сугробах, а в лужах, и к тому моменту, как писатель добрался до магазина, обе штанины уже были по щиколотку мокрые. В магазине сделали перестановку. Точнее, Джон заметил это ещё во время прошлой вылазки, но нужный ему тогда отдел с овощами остался на месте, так что особо он не блуждал, а потому смог ощутить всю тяжесть бытия только сейчас. Он еле как нашел кондитерский отдел и из всех пирожных (торт он в одиночку не осилит) выбрал более-менее приятной наружности. Со свечами было сложнее, потому что он и до перестановки не знал, где они находятся (до этого и их, и торт всегда покупал кто-то со стороны Линча). Пришлось брать волю в кулак и подходить к продавщице, которая быстро помогла заблудшей душе отыскать верный путь.

***

На следующее утро Джона разбудило уведомление – в эту ночь он спал слишком плохо, так что просыпался от любого шороха даже в соседской квартире. Он берёт очки с тумбочки и вчитывается. А, это всего лишь автоматическая рассылка от его мобильного оператора с поздравлением с днём рождения и предложением в честь этого скидки на новые тарифы. Но Эванса всё равно улыбает, что хоть кто-то его поздравил. Наверняка Линч наговорил сестре и племяннику что-то про то, что они поссорились или типа того, ведь иначе Джона бы уже засыпало сообщениями из мессенджеров (в частности многочисленными картинками от Лукаса с "мудрыми цитатами" или забавными фотографиями). Писатель расстроено (очень!) вздохнул и положил телефон обратно. Начал сверлить потолок таким взглядом, будто потерял смысл жизни. Он и вправду его потерял. Он до сих пор не может принять то, что Линч больше никогда не напишет. Как бы он ни пытался объяснить себе, что всё – мозг не принимает. Наверное, Джон просто слишком привык к существованию друга. Спустя время (сколько прошло?) Джон всё-таки встал с дивана и решил в кои-то веки поднять шторы. Своеобразный подарок самому себе. Солнечный свет ударил в лицо и осветил комнату. Эванс был в ужасе от того, в каком она состоянии – мусор от коробок по углам, который он не выносил неделями, пыль в тех местах, где не ступали его тапочки (это хорошо заметно по следам от них). У раковины испуганно разбежалась стайка тараканов. В общем, квартира выглядела давно заброшенной. Писателю сделалось так мерзко от самого себя – дошёл до состояния бомжа. Неприязнь к себе от влюблённости в разы приумножилась неприязнью от собственной запущенности. Нужно срочно убраться, нельзя ведь праздновать... так. Хотя какое там праздновать – свечку задуть и пирожное съесть, да и только. Эванс мог позволить себе подобное в любой другой день. Просто в этот он стал на год ближе к смерти.

***

Приняв душ, Джон пропылесосил квартиру и протёр пыль с подоконников и полок (откуда она только взялась?). Короче говоря, привёл всё в нормальное состояние и решил позволить себе сегодня наслаждаться жизнью. И хотя бы на короткое время забыть о том, что он теперь один. Джон перерыл все шкафчики на кухне и нашёл только неисправную горелку. Расстроился, но тут же вспомнил, что после последнего похода на шашлыки у него на балконе остались угли, а значит существует вероятность того, что где-то рядом с ними лежат спички. Полный надежды, писатель принялся обыскивать балкон. Спички нашлись почти сразу – пыльный коробок лежал на подоконнике. Внутри обнаружились три спички. Эванс с облегчением вздохнул. Этого хватит. И только он собрался чиркнуть спичкой о тёрку, послышался стук. Джон, испугавшись, вздрогнул от неожиданности и выронил коробок. Даже не поднимая, широкими, но осторожными шагами писатель добрался до двери, чтобы если что можно было притвориться, будто дома никого. Посмотрев в глазок, он опешил – да как Егор смеет возвращаться спустя столько времени после своего отказа?! Да ещё и в его день рождения! Эванс застыл в раздумьях – открывать или нет? Ладно, нужно узнать, что он хочет. Джон резко вертит замок и распахивает дверь. Прежде чем осознать, что произошло, он услышал странный стук, а затем громкий вскрик. Перед писателем предстал держащийся за лоб Егор, который морщится от боли. Кажется, не стоило так внезапно открывать дверь... – Сорян за это... Ты чё тут делаешь, Линч? – Да вот... поздравить пришёл... – То есть тебе кажется нормальным, что ты всё это время ни слуху, ни духу, а теперь вдруг явился, да ещё и с... – Джон подозрительно покосился на нечто на полу и вскинул бровь. – Это чё? Линч тоже посмотрел вниз. – Торт, – вздохнул. – Был. Журналист неловко поднял взгляд на Джона. – Пустишь? Эванс не хотел его вот так сразу прощать. Не то чтобы он прям обижался, конечно... Писатель закатил глаза, стараясь изобразить безразличие. – Ну проходи, раз пришёл. Линч неловко потоптался на пороге и перевёл взгляд с Джона на торт. – Оставь, – усмехнулся писатель. – Надеюсь, за нами не следили... Егор быстро прошмыгнул в квартиру, будто преступник. Он был удивлён чистоте внутри так же, как Эванс утром бардаку. Судя по изменившемуся выражению, Егор ожидал увидеть то, что писатель устранил сегодня утром. Что ж, в таком случае журналист немного опоздал. Джон запер дверь и наблюдал за тем, как Линч неловко разувается. Тот опять на него не смотрел. Егор, в отличие от писателя, пришёл с улицы в кожанке, которую повесил на крючок. Между ними воцарилось неловкое молчание, когда пришедший обернулся на хозяина квартиры, и они встретились взглядами. Долго смотреть журналисту в глаза (к тому же молча) Эванс не мог: – Пойдём, обработаю, – писатель едва преподнёс ладонь к своему виску, намекая на чужое ранение. Линч кивнул и пошёл за ним, когда Джон оказался впереди. Знакомая ситуация. Но они поменялись местами. В буквальном смысле – теперь журналист сидел на диване и тупил в пол, пока Эванс обрабатывал ушиб. Дверь сильно его задела. Линч изредка шипел от боли, пока рану (немного даже кровоточащую) не скрыл пластырь. – Готово, – оповестил Джон, отдалившись от чужого лица. Он чувствовал на себе пристальный взгляд, пока складывал всё обратно и пока убирал аптечку. Эванс также чувствовал какое-то странное напряжение, будто наэлектризованную тишину можно разгребать руками – настолько плотной она показалась. – Спасибо, – кивнул Линч, осторожно прикоснувшись к пластырю. Джон опёрся на стенку и сложил руки на груди. – Зачем пришёл? – вскинул он бровь. – Послушай, Джон... – журналист складывает руки на коленях и отводит взгляд. – Я тут подумал и понял, что, наверное, я тоже это испытываю. – Щёки вспыхнули и Эванс подавился вздохом, резко прервав себя на полуслове. Он смотрел на парня так, будто тот только что прошёл сквозь стену. Егор встал и начал медленно приближаться. – Я так много прокручивал тот вечер в голове и понял, что я тоже этого хочу, – он взял чужие руки в свои и заглянул Джону в глаза. Его губы медленно растянулись в улыбке и писатель рывком обнял Линча. Прижимаясь к чужому телу, Эванс окинул взглядом кухню и зацепился за стол, где лежал спичечный коробок и скоро потечёт его пирожное. Он вздохнул.