От ненависти до тошноты

Саше было семнадцать, и этим, пожалуй, объяснялось всё. Его ничем нельзя было удивить — подростковый минимализм, не иначе. Весь этот мир, такой огромный и шумный, казался ему фальшивкой, дешёвым аттракционом, где все вокруг либо притворяются, либо пытаются что-то доказать. Не нужна была ему эта Москва с её чудовищными масштабами, вечной спешкой, стеклянными небоскрёбами и чужими безразличными лицами. Ему нужна была старая добрая школа, та самая скромная квартирка на окраине, где пахло пирогами и старыми книгами, узкие улочки, где каждый столб и каждая скамейка хранили воспоминания, и знакомые магазинчики, где продавщица тётя Зина всегда клала лишнюю конфету. Ему нужно было место, где он вырос, где каждый уголок дышал его детством, а не вот это вот всё — чужое, холодное, огромное, как космос, в котором так легко затеряться. Колёса поезда отстукивали свой монотонный ритм, словно пытались попасть в такт его встревоженному сердцу. Стук этот был ровным, железным, бесконечным — как наказание, как отсчёт секунд до неизбежной катастрофы. Приоткрытая дверь купе мерно стучала об стенку — тук-тук, тук-тук — вводя Александра в ещё больший транс, в то состояние липкой полудрёмы, когда мысли путаются, а страхи становятся особенно острыми. Переход в новую школу — это же катастрофа вселенского масштаба. Заново знакомиться с классом, в котором люди знают друг друга уже чёрт знает сколько лет, чуть ли не с пелёнок. Да ему там просто не найдётся места! Его сожрут в первый же день, даже не подавятся. Почему родители никогда не думают о его чувствах? Почему им настолько плевать на его мнение? В прошлой школе его не особо жаловали — так, иногда подкалывали, иногда игнорировали, но там он хотя бы привык к постоянным издёвкам. Привык, знал, от кого ждать подлянки, и научился не обращать внимания. А что будет здесь? Начнут гнобить за то, что приехал из деревни? Как оригинально, сто лет такого не видели. Или за одежду? За причёску? За то, как он говорит? Вариантов миллион, и каждый хуже предыдущего. Парнишка поправил наушник, который всё норовил выпасть из уха, сделал музыку чуть громче, чтобы заглушить голоса родителей в коридоре вагона, и снова уставился на мелькающие за окном пейзажи. Леса сменялись полями, поля — унылыми посёлками с облупившимися пятиэтажками, те — снова лесами. Однообразие успокаивало и бесило одновременно. Они ехали уже несколько часов, усталость давала о себе знать, постепенно погружая его в тягучую, вязкую полудрёму. Спать в поезде было совершенно неудобно: сиденья оказались жёсткими, пластиковыми, с какой-то дурацкой анатомической формой, которая давила куда надо и не надо. А подкладывать под голову кофту или другие предметы гардероба, как это вечно делала мать, совсем не хотелось. Это выглядело так нище, так по-деревенски. Интересно, в столице так делают? Наверное, нет. Там, поди, все ездят в мягких вагонах с откидными кроватями и спят под шелковыми простынями. Саша снова тяжело вздохнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный комок тоски и злости на весь белый свет. Ему ужасно не хотелось со всем этим возиться — с переездом, с новой школой, с поиском места, с притворными улыбками и попытками вписаться в коллектив, который уже сложился без него. Он и так переживал далеко не лучшие свои времена — по крайней мере, ему так казалось. Чудилось, будто весь мир сговорился и издевается над ним, будто кто-то невидимый нажал на кнопку «сделать жизнь Саши ещё более дерьмовой». С того самого момента, как он в последний раз взглянул на свою старую квартиру — на выцветшие обои, на царапины на паркете, на след от мяча на стене в коридоре — на школу, где оставил пару-тройку более-менее нормальных знакомых, попрощался с друзьями (с единственным другом, если честно — с Димкой, который даже не вышел проводить, прислал только смайлик в телеграме), всё вокруг стало каким-то серым, тусклым, выцветшим, словно из жизни высосали все краски, не оставив ровным счётом ничего, кроме бесконечной усталости и раздражения. Голова начала гудеть, и юноша облокотился на холодное стекло, прикрыв глаза. Тихий стук колёс успокаивал, убаюкивал, навевая какое-то странное, почти медитативное спокойствие, да так, что Саша снял оба наушника, чтобы лучше слышать и наслаждаться этими звуками. Где-то рядом что-то мерно гудело — то ли кондиционер, то ли вентиляция, — а по стеклу принялся барабанить дождь, создавая причудливую, неземную гармонию из стука капель, железного ритма и низкого гула. Поезд словно нашёптывал ему что-то тёплое, но непонятное, какую-то тайну, которую он пока не мог разгадать. Впервые за долгое время Саше не хотелось включать музыку обратно. На выходе из вокзала отец с матерью снова поругались. Это было настолько привычно, что Саша даже не сразу понял, из-за чего сыр-бор. Из-за такси. Или из-за чемоданов? А может, из-за денег? Да какая, к чёрту, разница? Они всегда ссорятся. Всегда. Сколько он себя помнил — из-за работы, из-за свекрови, из-за того, что мать слишком долго выбирает сыр в магазине, из-за того, что отец пришёл поздно, из-за того, что Саша принёс двойку. Когда в последний раз они вообще нормально общались — без крика, без битья посуды, без хлопанья дверьми? Было ли такое хоть раз? Может быть, только во снах. В детстве, когда он болел и они оба сидели у его кровати? Или это тоже выдумка, ложное воспоминание, которое он сам себе придумал, чтобы не сойти с ума? Саше пришлось вытащить один наушник из уха, а потом и второй, чтобы хоть что-то слышать из их перепалки. Не хотелось бы получить пиздюлей от папы прямо здесь, на перроне, среди чемоданов и спешащих пассажиров, и прийти в новую школу с синяками под глазами или, ещё хуже, с разбитой губой. Вот будет позорище — тогда его точно зачморят, даже не успев узнать его имени. Он уже видел эти насмешливые взгляды, слышал шёпот за спиной: «Это тот новенький, которого папаша лупит». Ну уж нет. Лучше тихо, мирно, незаметно. Как мышь. Как тень. Единственный плюс в этой «прекрасной» жизни заключался в том, что у родителей было просто дохерища денег. Хоть жопой жуй, честное слово. Саша никогда не вникал в детали — да и кто бы ему позволил, — но отец какими-то странными, почти магическими способами в моменте раздобыл туеву хучу денег, что аж из самой глухой деревни переехали в Москву, в эту трёхкомнатную квартиру в новостройке. Откуда — не спрашивай. Скорее всего, очередная афера, очередная тёмная сделка, о которой лучше не знать. Но даже это бешеное количество денег не спасало от вечных ссор, от этой бесконечной, выматывающей войны на кухне, от которой уже тошнило по утрам. А самое обидное — вся агрессия отца после этих скандалов почему-то вымещалась именно на Сашеньке. Так уж повелось. Сначала мать, потом сын. Или наоборот, смотря по настроению. Частенько бывало, что отец мог наорать на него, обматерить последними словами, а то и ударить — так, для острастки. Реже — избить до синяков, особенно если был пьян или если Саша имел глупость огрызнуться. Такси — большое, чёрное, с кожаными сиденьями и пахнущее дорогим освежителем — плавно подъехало к подъезду типовой многоэтажки из серого монолита. Таких домов в Москве тысячи, они похожи друг на друга как близнецы-братья. Парень молча взял свой чемодан, закинул на плечо рюкзак и, не глядя на родителей, на лифте поднялся вслед за ними. Пара мгновений — и перед ним распахнулась дверь в просторную трёхкомнатную квартиру. Длинный коридор, выложенный светлой плиткой, упирался в санузел, справа от которого темнела дверь в кладовую — настоящее сокровище для тех, кому есть что прятать. Слева по коридору находился огромный зал — метров тридцать, не меньше, — откуда был проход на кухню, оснащённую техникой, о которой в деревне и не мечтали. Справа от кладовой располагалась большая спальня родителей с личным балконом, где уже стояли какие-то цветы в горшках, а напротив — комната Саши. Большая, чистая, светлая, с новыми обоями нейтрального серо-голубого оттенка, с огромной кроватью посередине и письменным столом у окна. И тоже с балконом. Стеклянная дверь выходила на ночной двор, где редкие фонари разгоняли тьму. — Бля, кайф, — выдохнул Саша, окинув взглядом новые владения, и почувствовал, как внутри впервые за долгое время шевельнулось что-то похожее на облегчение. В этом городе, в этой квартире, в этой комнате ему хотя бы не придётся делить пространство с родителями каждую секунду. Он сразу же вышел на балкон, стараясь не греметь дверью. Пока родители возились с вещами в коридоре — мать что-то ворчала про раскладку, отец протаскивал огромную дорожную сумку, чертыхаясь на каждом углу, — он мог спокойно покурить. Любимый Чапмэн в бархатной упаковке с приятным вишнёвым ароматом. Что может быть лучше в такой момент? Только тишина. В ночной тишине раздался щелчок зажигалки, и к темному небу потянулась тонкая, почти прозрачная дорожка дыма. В голове сразу же наступил порядок — всё ушло: тревога, злость, страх перед завтрашним днём. Ничего больше не бесило, не раздражало. Прохладный ночной воздух ласкал лицо, пахло сыростью, асфальтом после дождя и почему-то жасмином — откуда-то из соседнего двора. Где-то вдалеке слышались отголоски голосов людей, гуляющих в ближайшем парке, смех, обрывки музыки. Жизнь кипела даже в час ночи. Саша затянулся глубоко, с наслаждением, прикрыв глаза, и выпустил дым медленно, наблюдая, как тот растворяется в темноте. Может, всё же стоит дать Москве шанс? Может, всё будет не настолько плохо, как он себе надумал? Может, среди этих миллионов чужих лиц найдётся одно, которое станет своим? А может, он просто слишком много думает, и завтра всё пойдёт не по плану, и снова будет больно, страшно и одиноко. Но сейчас, стоя на балконе с сигаретой в руке, слушая отдалённый шум огромного города и чувствуя под ногами холодный бетон новой жизни, Саша позволил себе маленькую, почти незаметную надежду. Пусть она будет. На всякий случай.

***

Блять, всё пошло хуже некуда. Саша заперся в собственной же комнате с разбитой губой, чувствуя солоноватый привкус крови на языке, пока его ебучий отец пытался выломать дверь плечом, а мать — тонким, истеричным голосом — уговаривала своего мужа остановиться. Удары в дверное полотно сотрясали квартиру, где-то в коридоре что-то упало и разбилось. И всё это великолепие, весь этот семейный цирк уродов развернулся из-за какого-то уёбка-подсоса училки, который рад спалить одноклассников с сигаретой. Ради бога, всего одна сигарета, пять минут покоя на холодном ветру — и на тебе, вся жизнь летит в тартарары. Ну почему тем, кто доносит, до сих пор морду не набьют? Это же социальная несправедливость в чистом виде. Но обо всём по порядку. Нельзя же валить всю эту драматичную хуйню в одну кучу, нужно соблюдать хронологию, как в ебучих учебниках по истории, которые он всё равно никогда не откроет. Выкурив сигарету поздно вечером на балконе своей новой комнаты, глядя на бесконечные муравейники московских спальных районов, Саша сразу же отправился спать. Дорога была действительно невыносима — эти шесть часов в поезде, эти ссоры родителей, этот липкий страх перед неизвестностью. Сигарета, верный друг и утешитель, успокоила все тревожные мысли, разогнала их по тёмным углам сознания, поэтому сон настиг парня сразу же, как только его голова коснулась подушки. Благо, кровать была огромной и мягкой — единственный плюс отцовских тёмных делишек. Пустая ночь, никакого сна. Вернее, сон-то был, но Саша его не запомнил, и это даже к лучшему. А то снится постоянно какой-то дикий бред, не имеющий ничего общего с реальностью. Ну нахуй такие сны. Лучше уж просто провалиться в черноту и вынырнуть уже утром, когда за окном серое московское небо давит своей тяжестью. Над школьной формой Александр не шибко задумывался, особенно в одиннадцатый класс. Это же не пятый класс, где мамочки водят за ручку и проверяют, пришит ли воротничок. Кого вообще ебет, что носят ученики на финишной прямой перед выпуском? Чёрные джинсы — обтягивающие, но не в облипку, чтобы не выглядеть совсем уж пидором. Белая футболка, чтобы создать иллюзию чистоты и непорочности. Сверху чёрная рубашка, расстёгнутая, с закатанными рукавами — для налёта лёгкой небрежности, почти парижского шика. А чего ещё надо для идеального образа «мне плевать, но выгляжу я норм»? Рюкзак — старый, потёртый, но верный — с какой-то одной общей тетрадью на все случаи жизни, потрёпанным пеналом, где карандаши сломаны ещё в прошлом веке, и зарядкой для телефона, которую он вечно забывает дома. Признаться, юноша вовсе не видел смысла ходить в школу в последний год. Ну серьёзно, какой в этом практический прок? К экзаменам можно спокойно подготовиться и дома, с репетиторами, которых у него теперь, благодаря отцовским деньгам, будет целая армия. А школа — хуйня ебучая, пережиток прошлого, советская каторга, которая только забирает всё время, нервы и здоровье. Так ещё и нужно с другими людьми общаться, улыбаться, делать вид, что тебе не всё равно на их проблемы, на их тупые шутки и дурацкие пары. Саша пытался сказать об этом матери еще до переезда, но та даже слушать не стала. Сначала попыталась ласково, сладким голосом, от которого у него всегда сводило скулы: «Сашенька, ну что ты такое говоришь, тебе это надо, сыночек, социализация, аттестат, как ты без аттестата?» Но как только «Сашенька» начал стоять на своём, маску любезности как ветром сдуло. В него полетели всевозможные оскорбления, хлёсткие, как пощёчины: он бездельник, лодырь, чмо ленивое, паразит на теле семьи. Откуда-то, из какой-то бездонной материнской фантазии, взялось, что он ещё и ебырь, и ему лишь бы девочек трахать, хоть он и никогда в жизни не был в отношениях в принципе. Ни с девушкой, ни с кем-либо ещё, если уж на то пошло. Последнее оскорбление было настолько нелепым и несправедливым, что Саша даже не нашёлся, что ответить. Просто развернулся и ушёл, пока, не дай бог, отец не пришёл разузнать что за крики. Поэтому, лениво взвалив портфель на плечи — тот предательски оттянул руку, Саша решает быстренько свалить из дома подальше, пока не появились новые доёбы к его персоне. Погода мерзкая, ветренная, под стать его настроению. В одной рубашке холодно — ветер пробирает до костей, забирается под ткань, заставляя кожу покрываться мурашками, — но за курткой возвращаться нет никакого смысла. Лучше замёрзнуть, чем снова услышать чей-то голос. Спасибо хоть, что родители позаботились о том, чтобы отнести его документы в школу заранее. Не придётся ебаться с этой бюрократической хуйнёй самому — ходить по кабинетам, собирать подписи, объяснять, почему он такой бледный и необщительный. Ветер пробирал до костей, заставлял щуриться и кутаться в тонкую ткань рубашки. Саша мог бы сам поехать на метро — отец скинул ему карту с какой-то неприличной суммой, — да только до первого урока оставался ещё целый час. Что ему там делать всё это время в незнакомой школе среди незнакомых стен? Сидеть в коридоре как идиот и ловить на себе любопытные взгляды? Ну уж нет. Шлёпая по улице, он рассматривал очертания незнакомых домов, высоток, уходящих в самое небо, небоскребов где-то вдалеке. Рассматривал людей, что спешили куда-то по своим важным делам, с кофе в руках, с телефоном у уха, с вечно недовольными ёблами. Рассматривал небо, что было перекрыто мрачными, свинцовыми облаками, готовыми вот-вот разразиться дождём или снегом — в этой Москве никогда не угадаешь. Давать ли этому месту шанс? Да почему бы и нет. Может, здесь люди лучше, воспитанней, культурней, чем в той же деревне. Может, они не будут чморить за то, что он из глубинки, за то, что одевается не так, как они, говорит не так, как они. Может, они станут друзьями? Настоящими, а не теми, кто при встрече кивает, а за спиной сплетничает? Может, да может. Поживём — увидим. Скептическая усмешка тронула его губы. Скорее, увидим и разочаруемся. Получасовая прогулка подошла к концу, и Александр обнаружил себя стоящим напротив кованых ворот его новой школы — монументального здания из красного кирпича, с колоннами и какой-то вычурной лепниной, больше напоминающего тюрьму или дореволюционную гимназию, чем место, где учатся обычные дети. Здесь придётся отхуярить целый учебный год. Девять месяцев, два полугодия, бесконечность. Может, броситься под машину прямо сейчас? Или с крыши этого здания? Коридоры учебного заведения были тёмными, пустыми, вылизанными до блеска — полы отполированы до зеркального состояния, на стенах какие-то стенды с грамотами и портретами отличников. Только пара учителей ходили туда-сюда, открывали кабинеты, гремели связками ключей, и их шаги эхом разносились по пустому коридору. Саша зашёл сначала к директору — женщине с уставшим лицом и вечно недовольным взглядом, дабы взять расписание. Изучить его, понять, где какой кабинет, чтобы не плутать как долбич. Найти туалеты — это святое, в любой новой локации сначала ищешь, куда отлить. А уже после сел в коридоре на пластиковую лавочку, которая была неудобной, холодной и, кажется, созданной специально для того, чтобы у учеников затекали спины. Сидел, смотрел на стрелки часов, что медленно, издевательски медленно ползли к восьми, и ждал, когда учитель откроет нужный кабинет. Ожидание не продлилось долго. Вскоре пришла классная руководительница — тучная женщина с приторно-сладкой улыбкой и пронзительным голосом, представившись каким-то именем, которое вылетело из головы Саши через секунду. Что-то на «О», то ли Оксана, то ли Ольга. А какая, нахуй, разница? Все эти учителя на одно лицо. «Всем похуй», — мысль пролетела в голове, оставляя странное кислое послевкусие. И тут же следом, как укол совести: «Ну что ты так, Саша. К тебе искренне, первый день, а ты как последний уёбок. Конечно тебя будут все чморить, если ты продолжишь так себя вести. Надень маску, улыбнись, скажи "приятно познакомиться" — это же не сложно». — Саша, садись пока на третью парту третьего ряда, сейчас придут ребята, и посмотрим, кто где будет сидеть. — Голос классной звучал как команда, не терпящая возражений. Ожидание прошло томительно долго. Секунды превращались в минуты, минуты — в часы. Класс начал постепенно наполняться будущими одноклассниками, которые ну вот никак не могли скрыть своего животного, первобытного любопытства к новенькому. Они косились, шептались, толкали друг друга локтями, показывали пальцами. Ну что за детский сад, блять? Первый раз видите новенького? Или первый раз видите мальчика вообще? Нахуй так смотреть-то, будто он инопланетянин или экспонат в зоопарке? Место рядом — слева — оставалось пустым до самого звонка. Саша уже было хотел выдохнуть спокойно, порадоваться, что первые полчаса он проведёт в гордом одиночестве, без необходимости поддерживать светскую беседу, как вдруг, прямо со звонком, когда мерзкая трель разнеслась по коридорам, в кабинет забежал какой-то парнишка. Запыханный, раскрасневшийся, с рюкзаком, болтающимся на одном плече. — Ольга Анатольевна, еле успел, извините пожалуйста! Автобус задержался, я полчаса на остановке простоял, простите, пожалуйста, больше не повторится! — Сразу видно — подсос. Классический, вылизанный, отглаженный. И одет весь слишком нормально, до тошноты правильно: футболка белая-белая, будто только что из упаковки, брюки идеально поглажены, со стрелочками, чёрный пиджак, в комплекте с брюками, и даже, твою мать, галстук — занудный, чёрный, завязанный идеальным узлом. Перекинувшись ещё парой любезных фраз с учительницей — «Ой, ничего страшного, Илья, проходи, мы тебя ждали», — этот паренёк уверенной походкой направляется прямо к Сашиной парте и бесцеремонно плюхается на соседний стул. Поворачивается, улыбается — белые, ровные зубы, наверняка брекеты носил — и протягивает руку для знакомства. Ладонь гладкая, ухоженная, с коротко стриженными ногтями. — Илья. А тебя как зовут? — Саша. — Холодно, без единой эмоции, вкладывая в это короткое имя весь спектр своего отвращения и усталости. Руку пожимает нехотя, на секунду, и сразу отдёргивает. Блять, почему именно с ним? Почему судьба подкинула именно этого отличника, этого любимчика учителей, этого правильного мальчика с галстуком? Не дай бог этот пидор даже списать не даст — будет смотреть своими честными глазами и лекции читать о морали. Первое знакомство — и оно уже самое уёбищное, что только могло быть в его фантазиях. Такими темпами друзей здесь не светит вообще. Впрочем, в принципе, можно и одному прожить какое-то время. Без знакомств, без друзей, без этих дурацких разговоров «за жизнь» и совместных походов в макдак. Зато будет больше времени на подготовку к экзаменам. Да и к чему ему друзья? Он и сам справится. Но эта мысль звучала фальшиво даже в его собственной голове. Уж слишком не хочется общаться с этим... а что это вообще, блять, такое? Кудрявые волосы, отдающие каким-то рыжим оттенком на свету, падают на лоб. Слишком гладкая кожа, словно он, как девчонка, пользуется всякими вот этими хуйнями для умывания — пенками, тониками, скрабами. Блять, он из «этих», что ли? Может, ещё и ногти красит и в платье ходит? Саша бросил быстрый взгляд на руки соседа — нет, ногти чистые. Пока что. Александру стало противно от всего сразу: от этой школы с её красным кирпичом и скрипучими полами, от этого соседа с его идеальным галстуком, от родителей, что решили переехать именно сейчас, именно в этот момент, от себя самого — слабого, злого, неспособного выдавить из себя даже подобие вежливой улыбки. Это конец. Всё. Фенита ля комедия. Спектакль окончен, зрители могут расходиться. Мы все умрём. — Ты чего такой кислый? — Илья не унимался. Его голос был слишком бодрым, слишком живым для восьми утра понедельника. — Случилось что? — Не выспался. — Без капли энтузиазма. А нахуй, собственно, распинаться перед незнакомцем? Рассказывать ему про отца-абьюзера, про мать-истеричку, про переезд, про то, как ему хреново? Нет уж, спасибо. Первый урок понедельника — ненавистные «Разговоры о важном» — проходит сонно, как в тумане. Учительница что-то вещает про патриотизм, про героев, про великую страну, но Саша не слушает. Он смотрит в окно, на серое небо, на голые ветки деревьев, и думает о своём. Стресс мешает сосредоточиться, мысли скачут. Дико хочется курить — до ломоты в пальцах, до сухости во рту. Слава богу, сигареты с собой, в кармане джинсов, вместе с зажигалкой. Верные друзья, которые никогда не предадут. Дико везёт, что следующим уроком стоит физра — этот бесполезный, но такой спасительный предмет, на который никто в здравом уме не собирается идти. Тем более в такую погоду. Саша дожидается, пока класс опустеет, медленно, не торопясь, выходит на улицу через боковой выход, который заметил ещё утром. Погода всё ещё пасмурная, ветреная, хмурая. Оно и лучше. Хоть что-то в этом мире соответствует его паршивому настроению. Щелчок зажигалки. Глубокий вдох. Едкий дым наполняет лёгкие, и на секунду — всего на одну короткую, блаженную секунду — мир перестаёт быть таким отвратительным. Саша закрывает глаза, прислоняется спиной к холодной кирпичной стене школы и думает о том, что, возможно, самым большим его достижением за сегодня будет то, что он просто выжил. Дожил до перемены. Выкурил эту чёртову сигарету. С этой стороны школы не было ни камер видеонаблюдения, ни окон, с которых учителя могли бы спалить нелегальное курение Саши. Дескать, идеальная слепая зона, мёртвая точка, рай для грешников. То и видно по количеству окурков, валяющихся здесь — десятки, если не сотни, целое археологическое наследие местных прогульщиков. Некоторые уже пожелтели от времени, некоторые совсем свежие, с ещё не выветрившимся запахом. Саша прислонился к холодной стене, сделал первую затяжку и почувствовал, как напряжение начинает потихоньку отпускать. Сигарета шла спокойно, размеренно, словно так и надо было, словно без неё никак — как воздух, как вода, как пять минут тишины в день, когда никто не орёт и не требует. На физкультуру никто не торопился идти, кажется, даже учитель забил на свой предмет. На поле было пусто, и это вселяло надежду, что первый день пройдёт хотя бы без дополнительных унижений. Прохладный воздух и никотин в руках — всё, что нужно, дабы успокоиться. Бесит этот разговор на фоне. Какой-то шум, голоса, смех. Разговор? Стоп, какой к чёрту разговор? Не успел Александр опомниться, как перед ним, в его святая святых, в его «слепой зоне» выросла высокая фигура мужчины. Матерый, крепкий, со строгим взглядом, каким-то шрамом на лице — то ли от драки, то ли от неудачного приземления с турника, — в спортивной олимпийке и штанах. Приплыли. Это пиздец. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова сорвалось в галоп. Мужчина сложил руки на груди, осматривая несчастного Сашку с ног до головы, как прокурор — подозреваемого. Секунда, две, три. Тишина звенела в ушах. Но стоило Сашке перевести взгляд чуть вбок, за спину учителя, он увидел того самого одноклассника, с которым ему теперь предстояло сидеть за одной партой. Илья. Стоит, руки по швам, глаза виноватые, как у побитой собаки. Твою мать. Он что, привёл сюда физрука? Специально? Какая же это тварь. — Так, юноша. Я смотрю, вы курить вздумали. Я вас ранее здесь не видел, имя, фамилия, класс? — отчеканил учитель, чеканя каждое слово, как приговор. — Александр Ермолаев, я новенький здесь, перевёлся. В моей прошлой школе за курением особо не следили — курили все, кому не лень, хоть на крыльце. Если здесь это так критично, то это будет первый и последний раз, давайте это останется между нами? — Саша попытался договориться, включив всё своё обаяние, которого у него было не так много, но иногда хватало. Голос он постарался сделать спокойным, почти взрослым, без дрожи. Надо хоть как-то сгладить отношение с... кто это вообще? Наверное, учитель физкультуры, не иначе. Конечно, юноша прекрасно понимал, что курить на территории школы — это нарушение, но припиздеть же никто не мешал? Видимо, мужчине понравился тон Александра — спокойный, уважительный, без той подростковой наглости, к которой он привык. А может, ему понравилось, как Саша не полез на конфликт, а предложил компромисс, как взрослый взрослому. Мужчина на секунду задумался, почесал подбородок, потом выдал, чеканя каждое слово: — Я не скажу об этом директору. Но, парень, я посмотрю номер твоего отца, я считаю нужным сообщить ему о том, что ты куришь. Родители должны знать. Это моя обязанность. Учитель развернулся и покинул Сашу, а сердце того ушло в пятки, в желудок, куда-то глубоко, где живут самые страшные страхи. Первый же школьный день — и всё сразу идёт по пизде. Конечно, он сможет найти номер отца, это же городская школа, тут наверняка есть списки учеников, номера их родителей, телефоны для экстренной связи. В папке с личным делом, которую мать скорее всего уже сдала в канцелярию, лежит заполненная анкета с контактами. Бляяя, что за бред. Почему нельзя просто жить спокойно? Почему обязательно кто-то должен лезть со своей помощью? — Да... неловкая ситуация, — раздался сбоку этот смазливый голос, который теперь будет сниться в кошмарах ещё не раз. — Ну, зная его, он и правда не скажет директору, он строгий, но справедливый, он... — Завали ебало, блять! — Саша резко развернулся, прожигая Илью взглядом, от которого тот буквально съёжился. — Это ты его привёл сюда, да? Вы пришли вместе? Специально подкараулили? Тебе так нравится палить курящих, да? У тебя комплекс спасателя или просто жопа горит перед учителями выслужиться? У меня из-за тебя теперь серьёзные проблемы будут! Ты хоть понимаешь, что мне дома сделают? — Н-нет, я вовсе не... — Завали, я сказал! Саша даже не стал дослушивать. Он демонстративно задел самовлюблённого болвана плечом — мощным, натренированным, — да так, что хрупкое тело того чуть не упало, чудом удержав равновесие. Илья пошатнулся, схватился за стену, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на испуг, смешанный с обидой. А Саша, не оборачиваясь, пошёл на поле, где в теории должна была проходить физкультура. Этот ублюдок серьёзно решил испортить все отношения с новеньким в самый первый же день? Браво, они испорчены. Нахуй ему надо было проводить сюда учителя? Ну стоял, ну курил — и что с того? Это пиздец. Полный, абсолютный, без вариантов. К началу урока на поле собралась кучка ребят — человек десять-двенадцать, — не желающих хоть как-то заниматься спортом. Кто-то стоял с телефоном, кто-то жевал бутерброд, принесённый из дома, кто-то просто разговаривал, пиная камешки. Видимо, учителя всё-таки заставили их выйти на улицу, хотя энтузиазма не было ни у кого. Благо, физрук, видимо, был понимающим человеком, возможно, сам когда-то прогуливал, поэтому разрешил просто походить кругами для галочки, а желающим — поиграть с мячом. Саша не желал ни того, ни другого — ни ходить кругами, как цирковая лошадь, ни тем более играть с мячом, когда в голове пульсирует одна-единственная мысль о предстоящем разговоре с отцом. Поэтому он уселся на холодную деревянную скамейку, опуская взгляд в серый, покрытый мелкими трещинами асфальт. Это какой пиздец ему устроит отец дома? А если он ещё и пьяный будет? Если у него сейчас плохое настроение? Вариантов развития событий было много, и все они вели к одному — синякам, ссадинам или хотя бы унизительному разносу на полчаса. Странно, что отец ещё не проебал все деньги на алкашку или на какие-то свои тёмные делишки. Хотя, с другой стороны, если бы проебал, они бы не жили сейчас в этой трёхкомнатной квартире в Москве. —Братан — голос послышался совсем рядом, от чего Саша вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял его одноклассник. Большой, чуть крючковатый нос, прикольные тёмные кудрявые волосы, торчащие в разные стороны. В глазах — ни капли осуждения, только спокойное любопытство. — Возьми жвачку, от тебя сигами несёт за километр. Если физрук учует, он тебя и без свидетелей спалит. И как ему сказать что физрук спалил уже все что только можно и нельзя? Саша без лишних вопросов взял протянутую жвачку — мятную, в ярко-зелёной обёртке — и молча сунул в рот. Пожал руку. Рукопожатие было крепким, уверенным, без той противной вялости, которая бывает у людей, которым не нравится к тебе прикасаться. — Александр. — Илья. — Блять, ещё один Илья? — Саша скривился. — Мне уже одного хватило на сегодня. Хватило по самые гланды. — А, того, рыжего, что ли? — Парень усмехнулся, прищурив глаза. — Он яйца всем учителям лижет. У меня кликуха Сатир. — Сатир? — Саша поднял бровь. — Долгая история. — Понял. — Саша усмехнулся. Первая нормальная улыбка за сегодняшний день. — Сатир так Сатир. Сатир сел рядом на скамейку, вытянув ноги вперёд и скрестив руки на груди. От него пахло дешёвым шампунем и ещё чем-то сладким, то ли печеньем, то ли вафлями. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто сидел рядом, и это было странно приятно. — А что за реакция на Илью? Тебя этот уже заебал что ли, хотя вы только сегодня познакомились? — Он спалил меня физруку с сигаретами, — процедил Саша, сжимая челюсть. — Стоял курил в слепой зоне за школой, всё было нормально. Потом смотрю — идёт этот, под ручку с физруком, пальцем показывает. Так ещё и оправдываться начал так неумело, так жалко, что тошно стало. Типа «я не специально». Какая, нахуй, разница? Результат-то один. — Да-а... — Сатир покачал головой, цокнув языком. — Он такой. Илья этот — он хороший парень, на самом деле. Но он лижет жопу учителям, это да. Учится на одни пятёрки да четвёрки, никогда не прогуливает, форму носит как по уставу, даже галстук этот дурацкий. Классная его обожает. Не повезло тебе, что это было твоё первое знакомство. Он производит впечатление... ну, ты понял. — Педика, — закончил Саша. — Я такого не говорил, но да, примерно. — Сатир рассмеялся, хлопнув себя по колену. — Не повезло тебе с первым знакомством в новой школе. — Зато, походу, повезло со вторым, — Саша повернулся к новому знакомому и, не сговариваясь, они обменялись ударами кулаков. Парни обменялись юзами в телеграме — Сатир продиктовал свой ник, Саша тут же отстучал сообщение, чтобы не забыть, — да разболтались, как старые приятели. Впечатление от диалога осталось крайне положительным. Сатир рассказал про других учеников, про местные группировки и расклады, про то, что тут основная тусовка пришла из разных школ после девятого класса, так что не шибко-то тут все и знакомы. Многие сами в прошлом году были новенькими, и никто никого не чморит за происхождение — это тебе не деревня с её устоявшимися кланами. Рассказал, кого стоит избегать — например, пацанов из параллельного класса, у которых вечные проблемы с полицией, — а с кем можно законнектиться без напряга. — А с тобой нельзя сесть за парту? — спросил Саша, чувствуя, как внутри зарождается что-то похожее на надежду. — Чтобы я не с этим... — Не, братанчик, не получится. — Сатир покачал головой. — Классная всех рассадила строго по своему списку. Она у нас любитель порядка, каждому место определила, и пока она не решит, что пора меняться — а решит она не раньше чем через месяц, — мы будем сидеть как она скажет. Тем более, она будет топить за то, чтобы вы с Илюшей-пидорочком нормально заобщались. Он же её любимчик. Она считает, что он на всех положительно влияет. — Положительно, блять. — Саша закатил глаза. — Разве что на нервы. — Ну, бывает. — Сатир рассмеялся и хлопнул Сашу по плечу. — Ты главное не бесись. Он не злой, он просто... такой. Неуклюжий, вечно всё роняет, вечно извиняется. К нему привыкнуть можно, если постараться. — Я не собираюсь стараться, — буркнул Саша, но в голосе уже не было той жёсткости, что полчаса назад. — Но спасибо за информацию. Сатир кивнул и улыбнулся, и эта улыбка была настоящей, без фальши. Ещё два урока прошли быстро, потому что сентябрь, блять, на дворе. Все только раскачиваются после летних каникул. Учителя тоже ещё не вошли в режим — задают минимум, проверяют спустя рукава. Адаптация, блин. Сатир на большой перемене знакомит Сашу со Славой. У них с ходу образуется некая компания из трёх человек. Саша впервые за долгое время чувствует, что он не один, что есть кто-то, с кем можно перекинуться парой слов, кроме родителей и учителей. Это странное, непривычное чувство — почти тёплое. Пока Сатир со Славой вдвоём выбирают, куда въебать деньги в автомате со снеками и оверпрайснутыми шоколадками, Саша решает попробовать еду Московской столовой. Берёт поднос, встаёт в очередь, которая движется медленно. Суп-лапша — наваристый, с курицей и зеленью, которую он даже не пытается вылавливать. Пюре — воздушное, без комочков, мать бы одобрила. Котлета — румяная, сочная, пахнет домашним. Компот — сладкий, с яблоками и черносливом. Бля, достойно. Не какая-то харча в тарелке, а вполне себе приличная еда, за которую не стыдно платить даже эти дурацкие сто пятьдесят рублей. Саша садится за свободный столик у окна, с наслаждением отхлёбывает суп и чувствует, как тепло разливается по телу. Может, в Москве и правда есть свои плюсы? Не успел Александр насладиться супом — сделать всего три глотка, — как напротив него кто-то садится. Тень падает на столик, и Саша поднимает взгляд, уже заранее зная, кого увидит. Блять, опять смазливыш. Эти кудрявые рыжие волосы, эти веснушки на бледном лице, этот дурацкий галстук, завязанный идеальным узлом. Хуже пьяного отца. Намного хуже. Потому что от отца хотя бы можно закрыться в комнате, а от этого не скроешься — он повсюду. — Привет ещё раз, — Илья мнётся, теребит край скатерти, не поднимает глаз. — Я х-хотел извиниться за сигареты. Я правда не хотел, чтобы так вышло. Я просто не взял форму, хотел сказать ему об этом, о-он сам сюда завернул, я... я там оказался случайно, правда! Илья не успевает договорить. Его дрожащие руки предательски трясутся, и из них валится всё подряд. Сначала вилка — звонко ударяется об пол, откатывается под соседний столик. Потом ложка — бряцает следом. Саша молча наблюдает за этим представлением, не двигаясь с места. Чего этот парень так переживает? В деревне бы такого отпиздили на раз-два, и никто бы не дрожал, не заикался, не ронял столовые приборы. Илья, кажется, вообще не создан для конфликтов — мягкотелый, нервный, как загнанный зверёк. — Бля, пацан, может ты отъебешься от меня? — Саша чувствовал преимущество за счёт своего телосложения: как-никак он был значительно больше, шире в плечах, выше на голову. В деревне такие, как Илья, обычно держались подальше от таких, как Саша. Ладно, теперь понятно, почему это смазливый так трясётся — он, наверное, даже голос ни на кого не повышал в своей жизни, не то что в драку лез. — Я сказал всё, что хотел. Не нужны мне твои извинения. Просто оставь меня в покое. Саша уже было отвлёкся на свою еду — поднёс ложку с супом ко рту, — как вдруг громкий стук, словно молния средь бела дня, разорвал столовую тишину. Этот педик умудрился уронить стакан с компотом — или какой-то другой непонятной жидкостью - на стол. Жидкость быстрым, неумолимым потоком растеклась по столешнице, заливая всё на своём пути, а после, повинуясь законам физики, которые Саша в этот момент ненавидел больше всего, перелилась через край и щедро окатила его футболку и брюки. Белая футболка моментально потемнела, став мокрой и липкой, брюки промокли насквозь, противно прилипая к ногам. Холодная сладкая жижа просочилась сквозь ткань, и Саша почувствовал, как по спине побежали мурашки — то ли от холода, то ли от ярости, которая поднималась изнутри, как лава. В столовой повисла тишина. Все обернулись. Кто-то хихикнул, кто-то охнул, кто-то просто смотрел, раскрыв рот. Илья стоял бледный, как полотно, с пустыми руками и округлившимися глазами, похожий на нашкодившего котёнка. Злости не было предела. Вообще никакого. Абсолютный ноль самообладания. Хотелось въебать этому недоразумению прямо тут, при всех, не обращая внимания на учителей, которые сидели за соседним столиком. В его прошлой школе такого бы не потерпели — размазали бы по стенке на раз-два, и никто бы и слова не сказал. Там свои законы, свои понятия. Что этот гандон себе позволяет? Хоть сейчас денег и было много — отец расщедрился на карманные расходы, чтобы Саша не выглядел бедным, — но Саша привык жить по-старому, когда экономить приходилось каждый рубль, каждую копейку. И эту футболку, и эти брюки он покупал не вчера, они были его любимыми, в них он чувствовал себя почти человеком. — Поговорим после школы. — Голос Саши был тихим, ледяным, без единой эмоции. Он медленно поднялся из-за стола, отодвинул стул, который жалобно скрипнул по линолеуму. Отряхнулся — бесполезно, жижа уже въелась. С этими словами Александр демонстративно развернулся и пошёл к выходу из столовой, даже не оглянувшись. Он чувствовал спиной взгляды всех присутствующих, но ему было плевать. Главное — не сорваться здесь, не устроить сцену, не дать им повод для новых сплетен. Илья остался стоять посреди столовой, с испугом на лице, с дрожащими губами и с чувством, что только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Его щёки покраснели, глаза заблестели — то ли от стыда, то ли от страха. Он хотел что-то сказать, хотел остановить Сашу, но слова застряли в горле, а ноги не слушались. А Саша вышел в коридор, прислонился к стене, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Футболка липла к телу, пахло компотом и унижением. Первый день. Чёртов первый день. И всё идёт по пизде так быстро, что не успеваешь моргнуть. Он достал телефон, написал Сатиру:

Я буду в туалете, это пиздец

И отправился в туалет — отмываться и приводить себя в порядок. Хотя какой там порядок, когда внутри всё кипит и бурлит.