От ненависти до тошноты

Саша схватил мелкого гада за шиворот и потащил за школу. Очевидно, что сам бы ботаник туда не пришёл, «заплутал» по дороге. –Я-я-я вообще не специально! Эт-то всё с-случайно получилось, клянусь! - Илья блеял как ягненок, попавший в лапы злого серого волка. – Клясться будешь маме своей со скрещенными пальцами, а мне в глаза смотри. Тебе проблем мало? Так я добавлю, будет чем заняться вместо книжек своих. Совсем уже мозги проебал. – с этими словами уже разъяренный Саша с силой тыкает ему в лоб так, что у Ильи голова запрокидывается назад. – П-подожди, можно же решить всё мирно! И...и..и вообще т-ты не имеешь права! У нас демократия.. – Не имею права я только спускать это на тормозах, а единственная демократия, которую ты у меня получишь – северокорейская...сечёшь? Саша закипал с каждым словом всё сильнее, а Илья кажется был готов сжаться до размеров атома, лишь бы не смотреть в эти хищные глаза. – Надо быть к миру д-добрее!! – бедный мальчик выпалил это в сердцах, надеясь на ману небесную, или на госпожу Фортуну...впрочем, на кого бы он не надеялся, мольбы его не были услышаны, потому что в следующую же секунду вороны на ближайшем дереве разлетелись от крика Саши. – ДОБРЕЕ БЛЯТЬ?! А мир был ко мне добрее? Хотя бы один ебаный раз?! Мир был ко мне добрее когда дал мне тирана вместо отца? Мир был ко мне добрее когда мне пришлось переехать сюда?! Может быть, мир был ко мне добрее когда подкинул мне тебя в первый же день?! Когда из-за твоей ебаной тушки батя сегодня въебет мне по самые гланды! – ярость Саши достигла пика, точки невозврата, всё. Вся накопившаяся боль за последний долгий период словно вырвалась наружу, выплеснулась на бедного кудряшку. Как он смеет говорить такое!? Да он хоть знает блять сколько Саше пришлось терпеть от своей семьи, от прошлой школы, от прошлых «друзей». Заведя руку назад, со свистом опустил он её уже на скулу рыжеволосого одноклассника. Тот от неожиданности и резкой боли потерял равновесие и упал на бок. Александр посмотрел на него сверху вниз и почувствовал облегчение. Вот теперь справедливо. Теперь демократия. Она у него своя, особенная. – Мир не бывает добрым, а значит и я не буду. Саша хмыкнул, коротко, презрительно, как плюнул. Развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Даже не посмотрел на Илью. Пусть подавится своим компотом. Пусть подавится своим извинением. Стало ли легче на душе? Возможно. Диалоги безумно утомляли, высасывали остатки энергии, заставляли чувствовать себя персонажем дешёвого сериала, где все говорят слишком много и слишком мало по делу. На кулаках разговаривать было легче. Там всё честно: удар — ответ, боль — понимание. Никаких фальшивых интонаций, никаких «я не специально». Александр даже почувствовал какую-то странную, почти животную свободу в своей жизни. Словно внутри лопнула давно натянутая струна. Столько лет его пиздил отец — по щекам, по голове, по корпусу, иногда просто так, для профилактики. Сколько Саша терпел, сжимая зубы и утыкаясь взглядом в пол. Сколько страдал в одиночестве своей комнаты, пока мать делала вид, что ничего не происходит. Хочется в конце концов выместить всю свою злость. Выплюнуть её в чьё-то испуганное лицо. А тут представилась такая возможность — Илья. Этот рыжий, трясущийся недоумок. Сам напросился, сам пришёл со своим компотом, своей дрожью. Ну, не сказка ли? Ну не сказка ли? Что он о себе возомнил, блять!? Стать добрее? Куда ещё добрее, блять? Да он всю жизнь добрый ко всем — молчит, когда бьют, терпит, когда унижают, не лезет в драку первым. Только вот жизнь нихуя не добрая к нему. Это по-вашему справедливо? Справедливо? Да нихуя не справедливо! Саша злится. Очень сильно злится. Злость пульсирует в висках, сжимает грудную клетку, заставляет шагать быстрее, почти бежать. Он выкуривает ещё одну сигарету, пока идёт домой, не спеша, с наслаждением, выпуская дым в серое осеннее небо. Потом тщательно зажёвывает жвачкой, арбузной, чтобы перебить запах. Благо, дома никого нет. Тишина. Благословенная, спасительная тишина, которую никто не нарушает криками или тяжёлыми шагами в коридоре. Поэтому Саша спокойно, не торопясь, раздевается, бросает испорченную одежду в стиральную машину, засыпает порошок и запускает долгий режим. А сам идёт в душ — смыть с себя грязь, этот противный табачный запах, странный день в школе, липкий компот, который, кажется, пропитал не только футболку, но и кожу. Вода горячая, почти обжигающая. Саша стоит под струёй, закрыв глаза, и чувствует, как напряжение потихоньку утекает в сливное отверстие вместе с пеной и мылом. Освежает. Бодрит. Почти лечит. Остаток дня проходит как обычно, если можно назвать «обычным» день, когда ты один в новой московской квартире, вокруг коробки с вещами, и никто тебя не трогает. Парень разбирает чемоданы — скидывает футболки в шкаф, ставит кроссовки в прихожую. Включает компьютер — тот загружается с привычным шумом кулеров, загорается синим светом. Надевает наушники. Запускает Стим. До прихода родителей ещё можно покайфовать. Не думать, не анализировать, не бояться. Потом, конечно, уже можно будет писать предсмертную записку. Часы летят быстро. Даже слишком. Саша не сразу замечает, как часовая стрелка переползает отметку в шесть вечера. Пальцы привычно бегают по клавиатуре, но вдруг — входная дверь хлопает. Гулко, тяжело, как выстрел. По телу мгновенно пробегают мурашки, от затылка до копчика. Александр замирает, палец зависает над клавиатурой. Наушники он снимает медленно, почти не дыша. На всю квартиру слышится рёв: — АЛЕКСАНДР! Всё. Полетели из пизды тефтели. Это конец. Финал. Зе энд. Титрам, блять, бежать. Саша чуть медлит, секунду, две, три, собирая волю в кулак. Натягивает маску безразличия, ту самую, которую оттачивал годами. Ни страха, ни сомнений. Только холодная пустота. Выходит в коридор, стараясь ступать неслышно. — Что? — Ты ещё меня спрашиваешь «что»? — Отец стоит в прихожей, скинув ботинки прямо на ковёр — это плохой знак. Он не разулся, он не прошёл на кухню, он замер как хищник перед броском. В руке телефон, который он сжимает так, будто хочет раздавить. — Почему мне звонит из школы какой-то мужчина и докладывает о том, что мой «любимый» сынок курит? «Любимым сынком» отец называл его практически никогда. Только в тех случаях, когда был дико зол — как сейчас. Это была не ласка, это был сарказм, который жалил больнее пощёчины. — Я весь день пашу на работе, горбачусь, чтобы ты жил в этой квартире, в этой чёртовой Москве, а из-за тебя отвлекаюсь на такую ерунду?! Ты совсем охренел? «Так почему нельзя было проигнорировать или забить хуй?» — хочется озвучить свои мысли, выплюнуть их в это перекошенное злобой лицо. Но Саша не осмеливается. Молчит. Смотрит в самую душу, в глаза, которые сейчас не видят в нём сына — только мишень. За это — за молчание, за взгляд, за само существование — в мгновение ока получает удар по щеке. Хлёсткий, сочный, с оттяжкой. Кожа горит, начинает припухать. Жжётся. Болит. Но Саша привык. Это ещё цветочки. Ягодки будут позже. — Ну покурил и покурил, что с того? — голос звучит ровнее, чем ожидал сам Саша. Внутри всё дрожит, но снаружи — лёд. — Мне меньше чем через год уже восемнадцать. Какая разница, когда начинать травить себя? В восемнадцать или в семнадцать? — Да поебать мне на твоё здоровье! — Отец делает шаг вперёд, и Саша инстинктивно отступает на полшага назад, упираясь спиной в стену. — Неужели у тебя настолько маленький мозг, что ты додумался курить на территории школы?! Тебя могли бы заметить, могли бы вызвать полицию, могли бы поставить на учёт! Ты думаешь головой или головкой!? — Ага, весь в тебя. — Зря. Очень, очень зря. Игра не стоила свеч, зато высказался. Слова повисли в воздухе. В мгновение ока взрослый мужчина, крупный, тяжёлый, с жилистыми руками, хватает Сашу за горло. Пальцы смыкаются вокруг шеи, сжимают настолько сильно, что перехватывает дыхание. Саша чувствует, как пульсирует кровь в висках, как темнеет в глазах. Явно останутся синяки, фиолетовые, уродливые, которые придётся скрывать под водолазкой. Через секунду громкий стук от удара Сашиной головой об стену разлетается по квартире, отражаясь эхом от голых стен. Удар не сильный, отец ещё держит себя в руках, но голова всё равно взрывается болью, а из губы, прокушенной изнутри, течёт тоненькая струйка крови. Солоноватый привкус во рту. Мать что-то кричит — где-то на заднем плане, тонко, истерично, бесполезно, — пытаясь остановить мужа, вцепившись ему в локоть. Но хули толку? Когда это её слова что-то значили? Когда она хоть раз смогла его остановить? Саша делает рывок, резкий, отчаянный, как у зверька, попавшего в капкан. Вырывается, отскакивает в сторону и, не чуя под собой ног, забегает в свою комнату. Дверь захлопывается с грохотом, и он, дрожащими пальцами, резким движением поворачивает замок. Щелчок. Сердце колотится где-то в горле, но Саша знает: это спасение. Повезло, что в этой квартире на дверях есть замки. В прошлой не было. В прошлой приходилось просто стоять и принимать удары. Крики и вопли не прекращаются ещё несколько минут. Отец орёт, мать плачет, дверь ходит ходуном от ударов. «Открой, я сказал!», «Саша, открой, он успокоится, просто открой!» Но Саша не открывает. Сидит на полу, привалившись спиной к кровати, смотрит в одну точку и считает вдохи. Раз-два-три. Четыре-пять-шесть. Вскоре отцу становится скучно долбить эту, чуть ли не бронированную дверь, и он уходит, громко хлопнув дверью своей спальни. Мать ещё долго ругается на отца, уже тише, без надрыва. Наушники. Музыка. Компьютер, который так и не выключился. Прохладный осенний воздух из приоткрытого балкона — пахнет сыростью, увядшими листьями и свободой. Идеальное комбо, чтобы расслабиться. Саша надевает наушники, выкручивает громкость на максимум и возвращается в игру. Игры не спрашивают, где ты был. Игры не бьют по лицу. Следующие два дня проходят вроде как нормально. Даже странно, Саша постоянно ждал подвоха, оглядывался, прислушивался, но осадок от вечернего скандала потихоньку рассасывался. Илья вовсе не пристаёт к нему — и на том спасибо. Кудряшка теперь ведёт себя как мышь: на переменах вечно куда-то уходит, чтобы не сидеть с ним в одном кабинете, на уроках старается максимально сосредоточиться на теме, уткнувшись в учебник и делая вид, что вокруг никого нет. Дабы забыть, что сидит за партой с Александром. С тем, который обещал «поговорить после школы» — и поговорил. Не то чтобы Саша его сильно отпиздил. Так, легонько. Для острастки. Чтобы знал своё место. Но эффект, судя по всему, был достигнут — Илья даже не смотрел в его сторону. Всё идёт очень хорошо, даже прекрасно. Сатир и Слава становятся ему друзьями всё больше и больше. Парни создают чат в телеграме. Переписываются допоздна, скидывают друг другу тупые видосы, собирают конспекты с урока по частичкам, потому что каждый слушает что-то своё. Жизнь и правда налаживается. Дела идут в гору. И кувырком с неё скатываются, когда Ольга Анатольевна объявляет о парном проекте. С соседом по парте. — Так, ребята, — её сладкий голос разносится по классу, заставляя всех замереть в предвкушении, — осень богата на творческие задания. Вашим следующим испытанием будет парный проект. Делаем проект со своим соседом по парте про разных писателей Серебряного века. Тема — биография и анализ одного стихотворения. Объём — не менее десяти страниц. Срок - два дня. Сердце Саши сделало кульбит — сначала вниз, потом куда-то в бок. Сердце Ильи, судя по тому, как он побледнел и вцепился в ручку, сделало два таких же. Отвратительно. Просто отвратительно. Из всех возможных вариантов — именно этот. Судьба, блять, снова решила над ним поиздеваться. Ну и хуйня тема для одиннадцатого класса. Может, лучше как-то к ЕГЭ готовиться, а? Может, не надо этих ебучих проектов? На перемене Саша подходит к Илье. Тот сидит за партой, перебирает какие-то бумажки, делая вид, что очень занят. Плечи напряжены, голова опущена. Жалкое зрелище. Саша не садится, а нависает сверху, заслоняя свет. Ставит его перед фактом — без предисловий, без «извините за беспокойство». — Я этой хуетой заниматься не собираюсь. — Голос жёсткий. — Я понимаю, — Илья наконец поднимает глаза — в них смесь страха и какой-то отчаянной решимости, — но я не успею один. Там же десять страниц, анализы, цитаты... — Мне похуй, я всё сказал. — Саш, — Илья вдруг хватает его за рукав — и тут же отдёргивает, будто обжёгся, — я правда не успею. Давай закончим это за один день, просто отсидим, сделаем вид, что работали, и сдадим. У меня дома. Пожалуйста. Не приходить домой после школы, сказав родителям, что делаешь проект с одноклассником. То есть быть в одной квартире с отцом на несколько часов меньше, чем мог бы. Звучит слишком пиздато, чтобы отказываться. В чём подвох? В Илье. В том, что придётся с ним сидеть в одной комнате, дышать одним воздухом, делать вид, что они сотрудничают. Но свобода есть свобода. — Ладно. — Саша отворачивается. И оба расходятся, не сказав больше ни слова. Саша тут же жалуется Сатиру со Славой в их чате — пишет длинное сообщение, полное непечатных выражений, о том, как сильно не хочет ничего делать с этим педиком, с этим смазливышем, с этим дрожащим комком нервов. Те лишь смеются, приговаривая, что сама судьба их сводит. Нихера не смешно. Вся дорога от школы до дома Ильи прошла в полной тишине. Они шли в нескольких метрах друг от друга — Саша спереди, Илья сзади, как преданная собачонка. Не разговаривали, не смотрели друг на друга. Накапывал мелкий осенний дождь — не ливень, но достаточно противный, чтобы пробраться под воротник и заставить зябко поёживаться. Вновь погода сопутствует настроению Саши: серо, сыро, паршиво. Квартира Ильи оказалась совершенно другой, не такой как его. Не было здесь ни кричащей новизны, ни стерильной пустоты. Всё выглядело... живым. Чисто, аккуратно, пахло каким-то незнакомым Саше запахом — может быть, ванилью, может быть, выпечкой, а может, просто уютом и спокойной мирной обстановкой. Белый ковёр в прихожей, мягкий, пушистый, девственно чистый. На вешалке — куртки и зонты. На полке в коридоре — семейные фотографии в деревянных рамках. Улыбающиеся лица. Завидно. Саше сразу захотелось наступить на этот белый ковёр грязными кроссовками, оставить чёрные следы, разрушить эту идиллию. Потому что у других так не должно быть. Потому что справедливости нет. Он сдержался — не из уважения, а из чистой брезгливости. Зато с особым удовольствием плюхнулся на идеально застеленную кровать в комнате Ильи, откинувшись на спину и раскинув руки так, чтобы сбить одеяло, смять покрывало, оставить следы своего присутствия. — Слушай, — начал Илья, стараясь не смотреть на учинённый беспорядок. Он сел напротив, за письменный стол, открыл ноутбук и защёлкал мышкой с видом заправского профессора. — Я подготовил в голове примерный план. Вот материалы по Блоку, можешь посмотреть. Если хочешь, я тебе скину пару хороших статей про Серебряный век. Там есть отличные анализы, очень помогут. Саша сжал челюсть так, что хрустнули зубы. Илья говорил с ним как с младшим, как с туповатым новеньким, которого нужно вести за ручку, как с умственно отсталым, которому объясняют, что дважды два — четыре. Внутри закипело, но он сдержался. Скандалить сейчас — себе дороже. Придётся терпеть. Хотя бы ради того, чтобы не возвращаться домой. — Давай без лекций, я умею читать. — процедил Саша, выхватывая из стопки книгу с биографиями авторов. Переплёт хрустнул — он специально взял её резче, чем следовало. Илья поджал губы, но промолчал. Только вздохнул тихо, почти неслышно. Они просидели в напряжённой тишине около часа. Саша делал вид, что вникает в биографию поэта, хотя на самом деле читал одно и то же предложение пять раз подряд, отвлекаясь на то, как Илья сосредоточенно стучит по клавишам. Этот звук, мерный, аккуратный, правильный, напоминал ему школьного зануду, который вечно лезет с умными вопросами и поправляет учителей. Саша специально начал громко вздыхать. Специально переворачивал страницы с таким шелестом, будто хотел их порвать. Специально шуршал обёрткой от жвачки, которую жевал уже полчаса, потому что больше нечем было занять рот. Илья в конце концов не выдержал. Отодвинул ноутбук, повернулся на стуле: — Тебе неудобно? Может, музыку включим? Или хочешь чай? У меня есть печенье. — Не хочу. Саша прекрасно понимал, что ведёт себя как мудак. Прекрасно осознавал, что Илья не сделал ему ничего плохого, ну, спалил с сигаретами, ну, разлил компот, но разве это повод для такой травли? И где-то глубоко, на самом дне, под слоями злости и усталости, шевелилось смутное, почти незнакомое чувство стыда. Оно было маленьким, слабым, но оно было. Однако оно сразу тонуло в привычной злости на весь мир — на Москву, которая давила своими масштабами, на отца, который не умел разговаривать без крика, на эту ебучаю школу с её проектами и правилами, и особенно на Илью — с его стикерами на тетрадях, с его правильными ответами, с его дурацкой аккуратностью. Илья был слишком милым, слишком идеальным, слишком... безупречным. Это вымораживало больше всего. Уёбок. Педик. Странно, что ногти не намазюканы. И всё же кудряшка вдруг встал и куда-то попёрся, оставив Сашу одного. На кухне загремела посуда, забулькал чайник, что-то зашкворчало на сковороде. Что он, блять, там творит? Зато у Саши появились драгоценные секунды, чтобы рассмотреть комнату его соседа по парте без его присутствия. Аккуратная, чистая комнатушка. Небольшая, но не тесная. Старая, потрёпанная мебель, видно, что не новая, но ухоженная. Такой же стул у стола, даже не кресло, обычный деревянный стул, на котором, наверное, неудобно сидеть часами. Куча тетрадей, книг, какие-то распечатки, наклейки на мониторе ноутбука. Всё при своих местах. Но больше всего Сашу поразило другое — аниме-плакаты на самой дальней стене. Их даже не сразу заметишь: «Тетрадь смерти», «Ван Пис», ещё какая-то дрисня с большими глазами и разноцветными волосами. Блять, он реально педик, похоже. Саша чуть не засмеялся, вслух, громко, с хрипотцой. Бляяять, с кем он имеет дело. Как это дико мерзко. И в то же время, до чего предсказуемо. — Пойдём на кухню, — голос Ильи, внезапно возникшего в проёме, заставил Сашу вздрогнуть. Он не слышал шагов, тот двигался бесшумно, как привидение. Кухня была небольшая, зато с вкусным ароматом жареной картошки, лука, чеснока, чего-то родного и забытого. На столе уже стояли две тарелки, в двух стаканах было молоко, свежее, холодное, с капельками воды на стекле. Рядом с тарелками — ломоть хлеба, нарезанный ровными кусками, словно из журнала. А на самой тарелке — виновница столь прекрасного аромата. Жареная картошка. Золотистая, хрустящая, с корочкой, которая так и просилась в рот. Только сейчас Саша почувствовал, насколько он голодный. Без завтрака, потому что мать с утра орала, а отец пил кофе в угрюмом молчании. Без обеда, потому что в столовую он не пошёл, а перекусить не успел. Живот адски, нестерпимо просил о помощи, скручиваясь в тугой узел. — Ты не ходил сегодня в столовую, я заметил, — Илья говорил тихо, почти робко, как будто оправдывался. — Я подумал, ты голоден. — Тебе не к лицу думать. Ты туда харкнул? Добавил яду? - Но не смотря на свои слова, парень все же сел за стол. Руки уже тянулись к вилке. Пальцы вцепились в прибор, как в спасательный круг. Он жадно, почти по-звериному, отправил в рот первый кусок, горячий, маслянистый, идеальный. Боже, какая же это вкусная картошка. Второй кусок. Третий. Саша почти не жевал, просто глотал, наслаждаясь каждым мгновением. — Господи, тебя родители дома не кормят? — Илья был дико удивлён такой скорости поедания блюда. Он сидел напротив, не притронувшись к своей тарелке, и смотрел на Сашу широко раскрытыми глазами. Внезапно на кухне стало тихо. Очень тихо. Только звон вилки о тарелку и тяжелое дыхание. Саша поднял взгляд, угрюмо, исподлобья, словно взглядом намекая, чтобы Илья держал пизделку на замке. Чтобы не лез не в своё дело. Чтобы не задавал вопросов, на которые не хочет слышать ответы. Илья понял. Опустил глаза. И больше не проронил ни слова, просто молча подвинул к Саше хлеб и молоко. Когда тарелка опустела, Саша отодвинул её и вытер рот тыльной стороной ладони. Молчание затянулось. — Спасибо, — всё же сказал Саша. Сквозь зубы, тихо, словно выдавливая из себя каждую букву. Слово повисло в воздухе, такое чужое, непривычное на его языке. Но оно было сказано. И его уже не вернуть. Он молча встал из-за стола, отнес тарелку в раковину и вновь ушел читать эту ебучаю биографию, оставляя Илью с распахнутым от удивления ртом: Саша сказал ему «спасибо». — Саш. - Илья открыл рот. Уже плохо. - Ты вчера сказал про отца.. я могу как-то тебе помочь или.. — Забудь. — А? — Забудь что я сказал, тебя, особенно тебя, это ебать не должно никак и никогда. В комнате вновь повисла напряжённая обстановка, густая, липкая, почти осязаемая. Илья снова всё испортил. Всё, что едва начало налаживаться: картошка, молоко, это дурацкое «спасибо», которое Саша выдавил из себя через силу, — всё это рассыпалось в прах из-за одного неудачного вопроса. Саша молча вышел из комнаты. Даже не взглянул на Илью, оставляя его в одиночестве. Ну а на что он надеялся? Что Сашенька как миленький расскажет ему всю свою жизнь, все детские травмы, все проблемы и конфликты в семье? Что сядет на ковёр, сложит ручки и поведает душещипательную историю о том, как папа бьёт, а мама делает вид, что ничего не происходит? Сашенька уже дико жалел, что вообще рассказал про отца. Сорвалось, случайно, в порыве какой-то непонятной слабости. Жалел, что вообще взялся за этот проект. Нужно было отказаться с самого начала. Или, на крайний случай, попросить классную поменять партнёра. Сказать, что они не сработаются. Что у них разные графики. Что у него аллергия на кудрявых смазливышей. Александр возвращается в комнату Ильи. По-быстрому выписывает все пометки, которые делал, кривые, нечитаемые, на трёх листочках, с ужасным почерком, который он потом даже сам не разберёт. Кидает прощальный взгляд на книги, на аниме-плакаты, на всю эту чужую для него комнату, где всё дышит покоем и правильностью. Забирает свой рюкзак и топает в сторону выхода, даже не попрощавшись. — Ты уже уходишь? — Илья выбежал в коридор, на ходу поправляя дурацкую чёлку. В глазах паника. Они почти ничего не сделали же! Всего час работы! — «Ты узэ уходис», — передразнивает Саша, скопировав, как ему казалось, тупую, сюсюкающую интонацию Ильи. Голос получается противным, гнусавым, но Сашу это только веселит — Доделаешь сам. Я всё сделал, что надо. — Но... — Я все сказал — Саша уже стоял в прихожей, натягивая кроссовки, даже не развязав шнурки. — Хорошо... — Илья замялся, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший щенок. — Пока? В ответ тишина. Гулкая, обидная, полная невысказанного. Только звук захлопнувшейся двери, от которого Илья вздрогнул и остался стоять посреди коридора с протянутой рукой, которую так никто и не пожал. Их отношения только-только начали налаживаться, первые намеки на взаимопонимание, как Илья вновь всё испортил своим нетактичным, неуместным, совершенно идиотским вопросом. Саша не унимался. Зачем Илья вообще спросил? Просто чтобы выстебать? Чтобы поиметь слабость? Чтобы потом рассказать всем в классе, что у новенького папаша алкаш с кулаками? Да точно. Ну не переживает же он на самом деле. Не переживает? Зачем ему переживать? Они знакомы всего ничего. Он просто притворяется. Или хочет зачем-то втереться в доверие. Саша выплёвывает эту мысль и идёт дальше.

***

Саша шляется по улицам, без цели, без направления, просто чтобы не сидеть дома, не смотреть в потолок, не думать. Рассматривает окрестности. Вообще, Москва начинает выглядеть не так уж и плохо. Те отвратительные ранее строения, эти серые монолитные коробки, эти бесконечные торговые центры, эти чужеродные небоскрёбы теперь кажутся почти красивыми, почти аккуратными. Солнце садится за крыши, окрашивая стекла в оранжевый и розовый. Люди спешат по своим делам, и никто на него не смотрит, никто не тычет пальцем, не спрашивает, почему он такой злой и нелюдимый. Москва начинает нравиться ещё больше. В ней можно затеряться. Стать никем. Стать тенью. И это самое лучшее, что может случиться с человеком, которому надоело быть собой. «Последний год с ним, Саш, — крутится в голове тупая, заезженная пластинка. — Всего год. Ты съедешь. Поступишь. Найдёшь работу, снимешь комнату, забудешь этот ад. Всё будет нормально. Потерпи». Приходит парень домой уже ближе к полуночи, когда отец, по счастливой случайности, уже спит, храпит в спальне, вырубившись перед телевизором. Мать сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в одну точку. Они не разговаривают. Уже давно не разговаривают. Саша молча проходит в свою комнату, закрывает дверь на замок, падает на кровать прямо в одежде. Ночь проходит спокойно. Без криков. Без ударов. Без унижений. Спокойно до момента, пока на следующий день в школе к нему не подходит Илья. Саша даже не сразу его узнаёт. Синяки под глазами темные, глубокие, будто он неделю не спал. Руки чуть дрожат, мелко, нервно, как у заядлого курильщика в ломке. Взгляд тупой, отсутствующий, устремлённый куда-то в пол. Саша чувствует неладное ещё до того, как Илья открывает рот. — Саш... — Тихий голос. — Я правда всю ночь делал презентацию, текст доклада, всё как надо, я старался, честно... Но у меня глюканул комп, коротнуло электричество, в общем... там... не сохранилось... Он запинается на каждом слове, как первоклассник у доски. В глазах отчаяние. Не притворное, не театральное, настоящее, животное. Саша не кричал. Не ругался. Но злился. Очень сильно злился, той глубокой, тихой, почти спокойной злостью, которая хуже любого крика. Он сжал челюсть так, что заныли зубы, и медленно выдохнул через нос. — От меня-то что требуется? — Помоги мне закончить, пожалуйста. — Илья смотрит умоляюще, как побитая собака, которая ждёт, пнут её или погладят. — Просто у меня сегодня дома нельзя будет посидеть — родители придут поздно, а ключи я забыл, и соседи не пускают... Мы можем... к тебе пойти? — Блять, Илья. — Саша прикрывает глаза, считая до десяти. — Ты меня так бесишь. — Я понимаю, извини. — Илья опускает голову, пряча лицо в воротнике школьной пиджака. — Я честно делал это всю ночь. Я не специально. Честно. Это походило на правду. Глаза смазливого были красные, с тёмными мешками под ними, не спал что ли вовсе? Или спал, но плохо? Или не спал и плакал? Саша не хотел думать об этом, не хотел анализировать, но картинка складывалась сама собой. Кажется, этот дурак и правда просидел за компом до утра, пытаясь сделать всё в одиночку, а потом бац — и техника подвела. Александр громко выдыхает через нос. Щурится, как сытый, но недовольный кот. Молча разворачивается и уходит, оставляя беднягу посреди коридора. Но перед уходом он бросает через плечо: —После школы жду. Илья кивает так быстро, что шея, кажется, сейчас хрустнет. Глаза становятся огромными, как у совы. Он ещё что-то говорит вслед — «спасибо», «ты не пожалеешь», «я всё сделаю идеально», — но Саша уже не слышит.

***

— Нет, вы представляете, — Саша сидит на лавочке перед школой, в ожидании Ильи, нервно теребя ремешок рюкзака. Рядом Сатир и Слава, его тихая гавань в этом море долбоебов. — У меня ощущение, что он специально пытается мне поднасрать. Вот специально! Компьютер у него глюканул, электричество коротнуло, презентация не сохранилась. А что завтра? Странно что не собака съела. — Пиздец, да ты гонишь. — Слава качает головой, он всегда серьёзен, когда речь заходит о драме, - С этим педиком? В твоей собственной квартире? Боже, а если он тебя таким же сделает? Аниме-плакаты на стену повесишь, начнёшь учиться на пятёрки, галстук носить? —Не-е-ет. Не дай бог, — тянет Саша. Сатир тем временем чуть ли не ссался от смеха. Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и ржал в голос, не стесняясь прохожих. Его волосы трясутся, глаза блестят. — У него вся комната аниме-плакатами увешана, — продолжает Саша, чувствуя, как его собственное возмущение постепенно переходит в нечто, похожее на абсурдный юмор. — «Тетрадь смерти», «Ван Пис», какая-то хуйня с большими глазами. Не дай бог я когда-нибудь таким же стану. Я лучше с моста прыгну. — А ты откуда все эти названия аниме знаешь?— Сатир наконец отдышался, вытирая выступившие слёзы. -Ой, завались, - Саша отмахивается рукой. - В прошлой школе узнал. —Он безобидный. Задрот, но безобидный. Ты с ним проект сделаешь, разойдётесь по классам — и забудешь. Что ты паришься? - Сатир пытается поддержать друга. Повисла неловкая тишина. «А ведь могло быть и хуже. Илья мог бы быть ещё более невыносимым. Мог бы лезть с расспросами, давить на жалость, пытаться "спасать". А он просто стоит с этими своими синяками и трясущимися руками, смотрит на пол и извиняется. За то, в чём не виноват.» Саша сплёвывает эту мысль, как прилипшую к языку жвачку. Не нужно ему жалеть этого кудрявого. Не нужно думать о нём. Просто проект. Просто один вечер. Просто ещё один день в этой долбаной жизни, которая рано или поздно закончится. Но где-то глубоко, под слоями злости и усталости, шевелится что-то, похожее на сожаление. Не за себя. За него. За этого дурака, который всю ночь не спал, делал презентацию, а потом потерял всё. Который сейчас, наверное, молится, лишь бы не получить от Саши. Вспомнишь говно — вот и оно. Прямо перед ними, материализовавшись из воздуха, стоял Илья. Топтался на месте, переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть свои неуклюжие руки. Скованно, будто через силу, поздоровался с Сатиром, кивнул Славе, даже выдавил что-то похожее на улыбку, которая вышла кривой и жалкой. Саша же с ними наоборот попрощался — хлопнул Сатира по плечу, обменялся со Славой фирменным рукопожатием, мол, братан, на связи, и резко развернулся в сторону Ильи. Выйдя из школы, Саша сразу же потянул одноклассника за собой. Не в сторону автобусной остановки, не в сторону нормальной человеческой дороги, а прямиком под землю, в метро. Этот подземный город, с его эскалаторами, гулом поездов и вечной толпой, начинал казаться Саше почти родным. -П-подожди, — заикнулся Илья, пытаясь выдернуть локоть из железной хватки. — Я не взял с собой денег на метро, я карточку дома забыл, а налички у меня вообще никогда не бывает. Невозможно описать словами, насколько сильно округляются его глаза, когда Саша цыкает, коротко, раздражённо, как на нашкодившего котёнка, но подходит к турникету, прикладывает карту, пропускает Илью вперёд, а потом оплачивает проезд и за себя. Один щелчок, второй. Всё. Илья замер по ту сторону турникета, хлопая ресницами, как будто увидел чудо. Саша даже не смотрел в его сторону. Он просто пошёл вперёд, к эскалатору, и Илья, очнувшись, поспешил за ним, будто боялся, что его бросят здесь одного среди бетонных стен и подземного ветра. «За это потом будут бить?» — этот дурацкий вопрос вертелся на языке у Ильи, но он так и не решился его задать. Только сжимал ремешок рюкзака побелевшими пальцами и старался ступать тише, чтобы Саша не разозлился ещё больше. Они молча ехали в вагоне метро. Полчаса, три перехода, одна смена линии. Саша рассматривал карту Московского метрополитена, которая висела над дверями, и отмечал про себя, что это произведение транспортного искусства больше похоже на круги ада, чем на нормальную навигацию. Собственная шутка показалась ему настолько удачной, что парень хмыкнул, тихо, почти про себя, но Илья, сидевший напротив, всё равно услышал и уставился с непониманием. Глупый. Не умеет читать мысли. Как же так. Они вышли из подземки. Какое-то время прошли по тротуару, лавируя между припаркованными машинами и редкими прохожими, и остановились у типовой многоэтажки. Саша открыл подъезд ключом-таблеткой, пиликнул домофон, дверь со вздохом впустила их внутрь. В лифте оба молчали. Илья смотрел на свои кроссовки, Саша — на кнопки этажей. На входе в квартиру Илья распахнул глаза так широко, как только мог. Идеальный новый ремонт: стены ровные, полы блестят, свет тёплый и приглушённый. Красивые кресла и диван в гостиной, обитые мягкой тканью, в которую хочется упасть и не вставать. Огромный телевизор во всю стену. Три больших комнаты, две из которых с балконами. Кухня с островком и техникой, о которой Илья даже названия не знал. Отдельный туалет. Ванная с душевой кабиной, которая подсвечивается разными цветами. Даже кладовка есть! Ахуеть. Парни прошли в комнату Саши, и Илья снова открыл рот от восторга, забыв про все свои страхи и неловкости. Комната была не просто большой, она была космической. Огромный монитор, изогнутый, как будто из будущего. Игровое кресло с подголовником и подлокотниками. Наушники на подставке, светящиеся неоновой подсветкой. Клавиатура с механическими клавишами, мышка с кучей кнопок, коврик во всю столешницу. Илья о таком только мечтать мог! В его комнате стоял старенький ноутбук, который грелся как утюг, и стул, который скрипел при каждом движении. Боже, как это красиво, как дорого. Но кудряшка быстро спохватился. Он поспешил встать по стойке «смирно», вытянув руки по швам и прижав локти к бокам, чтобы не дай бог Саша не разозлился на то, что этот нищеброд пялится на его вещи. В глазах у Илья застыла смесь восхищения и страха, классический коктейль для человека, который оказался в чужом мире. -Садись на кровать, — бросил Саша, плюхнувшись в кресло и чуть откидываясь в спинке. Кресло жалобно скрипнуло под его весом, но выдержало. — У тебя ноутбук с собой? -Да, конечно! — Илья обрадовался, что может чем-то быть полезным, и осторожно присел на край огромной кровати. В неё спокойно поместились бы два человека, даже три, если сильно прижаться. Он достал из портфеля ноутбук, старенький, в царапинах, открыл его с дотошной аккуратностью, будто в руках держал хрусталь. Приторно, слишком. Каждое движение выверенное, медленное, почти театральное. Достал листочки, тетради, ручки, карандаши, тыкнул кнопку включения. По комнате раздался знакомый шум вентилятора ноутбука, сначала тихий, потом всё громче и громче, будто старый пылесос пытался взлететь. Работа шла медленно, тянулась, словно жвачка, которую жуёшь уже час и никак не можешь выплюнуть. Они изредка перекидывались парой фраз, не глядя друг на друга. Илья писал текст, быстро, сосредоточенно, время от времени сверяясь с источниками. Саша делал презентацию, яркую, с картинками, с минимумом слов, потому что говорить он не любил, а смотреть любил. Иногда они задавали вопросы, помогали друг другу, уточняли детали. Смазливыш в какой-то момент перестал вздрагивать от любого шороха, больше не боялся скрипа кресла, стука клавиш, резких движений Саши. Его голос уже не такой дрожащий, когда он спрашивал, как лучше сформулировать мысль или где найти цитату. Привык что ли? Или просто выдохнул и понял, что убивать его прямо сейчас не собираются. Правда, стоило кому-то позвонить в дверь, как Илья подпрыгнул на месте, едва не сбросив ноутбук на пол. Глаза стали круглыми, как блюдца, руки задрожали. Саша закатил глаза, ну вот, только начал расслабляться, и на тебе. Хотя, какая ему разница? -Сиди, я открою, — бросил он, поднимаясь с кресла, и вышел в коридор. Через пару минут Саша вернулся с пакетом, из которого тянуло чем-то невероятно вкусным. Запах заполнил комнату моментально. -Я нам роллы заказал, — сказал он, ставя пакет на стол и доставая пластиковые контейнеры. — Не придумывай ничего лишнего себе. Ты меня покормил картошкой, я должен отплатить. Око за око. Илья хотел возразить, сказать, что не надо было тратиться, что картошка это ерунда, что он и так всё понимает, но Саша уже открывал контейнеры, выкладывая на стол роллы с лососем, с огурцом, с креветкой, с каким-то соусом, которого Илья никогда не пробовал. Запах был божественным. Желудок предательски заурчал. -Ешь, не стесняйся. Тошно смотреть на твои попытки быть культурным. Они ели молча, но тишина уже не была напряжённой. Уютной, почти. Как будто они сидели так много раз. Саша жевал быстро, с аппетитом, а Илья — маленькими кусочками, стараясь растянуть удовольствие. Сытые, с набитыми желудками, в ахуенной комнате, а Илья на мягкой удобной кровати — всё это казалось ему каким-то неправильным сном. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком по-человечески. От того и понятно, почему примерно через полчаса он совсем перестал отвечать Саше на вопросы. Сначала замолчал, потом начал клевать носом, потом его голова стала медленно заваливаться набок. Саша сидел в кресле, что-то настраивая в презентации, и не сразу заметил перемену. Он задал вопрос про оформление слайда, кажется, а в ответ - тишина. Парень медленно повернулся, осматривая напарника. Прекрасная картина. Смазливый уронил голову на плечи под неестественным углом, потом болеть будет, сутра не разогнётся. В одной руке телефон, экран которого уже погас, другой он обнимал ноутбук, прижимая его к груди, как плюшевого мишку. Ноутбук накренился и норовил вот-вот упасть на пол и треснуть, разлетевшись на сотню мелких осколков. Саша за секунду преодолел расстояние от своего кресла до кровати. Он не думал, не планировал, просто вскочил и прыгнул, подхватывая выскальзывающий ноутбук в последний момент, когда тот уже почти коснулся пола. Дико хотелось треснуть этим ноутбуком по голове Ильи, просто потому, что так было бы правильно, потому что этот идиот заслужил за свою безалаберность. Но как только Александр поднял взгляд на лицо спящего, желание пропало, растаяло. Бедный парнишка лежал в максимально неудобной позе, его тело было выгнуто дугой, ноги свисали с кровати, голова завалилась набок. Ресницы время от времени дрожали, наверное, снилось что-то тревожное. Всё-таки он и правда провёл бессонную ночь за этим проектом. Не соврал, значит. Не придумал. Саша вздохнул. «Пусть спит», — помиловал его Саша. Сам не зная почему. Парень положил ноутбук на стол, закрыл крышку, чтобы не мешал. Поправить одеяло? Нет, это уже слишком. Пусть мёрзнет, если ему так нравится. Он вернулся в кресло, достал телефон и сразу зашёл в чат с Сатиром и Славой. Пальцы забегали по экрану.

«Народ»

«Он просто уснул у меня на кровати»

Саша задумался, потом тихонько, стараясь не шуметь, записал кругляшок. Илья мирно сопел, постепенно принимая более удобную позу. Он подтянул колени к животу, свернулся калачиком, уткнулся носом в подушку и затих. Выглядел он как ребёнок. Маленький, беззащитный, уставший ребёнок, у которого не было сил даже раздеться. В ответ в чате сразу прилетело сообщение от Сатира. Саша чуть не заорал от смеха, когда прочитал. Сартир: «ТОЛЬКО НЕ ТРАХАЙ ЕГО» Слава, как всегда, оказался более практичным. Сосава: «Ты хоть укрой его, че он как бомжик на вокзале»

«Ещё че»

«Я не педик, чтобы пацанов укрывать. Пусть лежит как есть»

Слава прислал какую то тупую гифку, Сатир поржал капсом. Саша хотел написать что-то язвительное, но не успел. Внезапно входная дверь открылась. Саша узнал этот звук: лязг замка, скрип петель, тяжелый шаг в прихожей. Блять! Ещё же нет шести. Часы показывали только половину пятого. Отец вернулся рано. Слишком рано. Саша резко, одним движением, закрыл свою комнату на щеколду. Пальцы дрожали, но он справился. Блять блять блять. Не дай бог отец узнает, что дома кто-то есть. Ему таких пиздов вставят, что мало не покажется. Не только ему, но и Илье, если тот попадётся под горячую руку. Если удар Саши этот хрупкий организм ещё как-то пережил, там было не сильно, больше для устрашения, то что будет с мощной, тяжёлой рукой отца? Илья сломается, как спичка. У него же кости, наверное, из стекла сделаны. Александр почувствовал прилив ответственности. Странное, липкое, почти тошнотворное чувство. Ответственность за этого смазливыша, за его безопасность, за то, чтобы его никто не тронул. Пусть спит. Пусть не просыпается. Первые пять минут прошли беспокойно. Саша сидел в кресле, вытянувшись в струну, и слушал, что происходит за дверью. Отец ходил по коридору, гремел ключами, кашлял. Потом зашёл на кухню, открыл холодильник, что-то достал. Саша выдохнул. Может, пронесёт. Следующие пять минут прошли ещё более беспокойно. Шаги отца стали тяжелее. Он явно был не в духе, то ли на работе наорали, то ли деньги не сошлись, то ли просто день плохой. Саша знал эту поступь. Она предвещала бурю. Через ещё пять минут в дверь начали долбиться. Кулаком. Тяжело, глухо, требовательно. -Александр, открой! — голос отца был низким, с хрипотцой. Не пьяным, но близко к тому. — Я знаю, что ты там! Не прикидывайся! Саша прекрасно понимал, что если он не откроет сейчас, то потом ему влетит в два раза больше. Отец не успокоится, будет стоять под дверью, орать, угрожать. Но как он может открыть, если, сука, тут его одноклассник? Спит на его кровати, свернувшись калачиком, и даже не о чем не подозревает. К слову об однокласснике. Илья внезапно подскочил на месте, распахнув испуганные глазки. Он, видимо, услышал стук и голос и вынырнул из сна. Губы его задрожали, он открыл рот, чтобы что-то сказать, наверное, спросить, что происходит, где он, почему так громко и страшно. Саша не дал ему издать ни звука. Он мгновенно оказался рядом, зажав чужой рот рукой. Сильно, почти больно. Илья дёрнулся, но Саша прижал его к кровати, нависнув сверху. Одним взглядом, холодным, стальным он сказал всё: «Если издашь хоть один звук, я тебя выставлю из этой комнаты. Прямо к нему. И пусть он с тобой делает что хочет». Илья замер. Его глаза стали огромными, в них плескался ужас. Но он понял. Кивнул. Саша медленно убрал руку, на ладони остался влажный след от чужих губ. Угрозы за дверью, просьбы выйти и поговорить закончились через несколько минут. Отец ещё потоптался на месте, что-то пробормотал про «совсем охренел» и «вырастил чмо», а потом его шаги стали удаляться. Хлопнула дверь в спальню. Тишина. До чего отец решил доебаться в этот раз? Да какая разница. В любом случае всё стихло. Пока что. Илья выдохнул. Громко, дрожаще, почти всхлипнув. -Это кто...? — спросил он шёпотом, хотя прекрасно знал ответ. -Я думал, мы ещё на твоей кухне выяснили, что это мой отец, — Саша отвернулся, не желая смотреть на испуганное лицо. -Я знаю... просто ты сказал забыть про него... -Блять, ты тупой? — Саша резко развернулся, но в голосе не было злости. Только усталость. Бездонная, выматывающая усталость. В комнате повисла тишина. Гулкая, тяжёлая, как бетонная плита. Саша плюхнулся в кресло, потирая лицо руками. Прошла всего первая неделя в этой чёртовой Москве, а он уже чувствует себя максимально заёбанным. Выжатым. Раздавленным. -Саш, — голос Илья прозвучал тихо, но твёрже, чем ожидалось. — Я могу пойти домой. Я попробую договориться с ним. Скажу, что мы делаем проект, что я ненадолго зашёл, что сейчас уйду. Может, он поймёт — С ним нельзя договориться, — отрезал Саша. — Он не понимает. Он слушает только себя. Если так хочешь, чтобы тебя размазали по стенке, то вперёд. Но мыть стену после твоих останков я не собираюсь. Он закатил глаза, но в этом жесте не было привычного презрения. Скорее, усталая насмешка над самим собой. Илья вернулся на кровать, обхватил себя руками за плечи, будто пытался согреться. Он выглядел потерянным и маленьким. Нелепым в своей школьной рубашке и галстуке, который уже съехал набок. -Ложись спать, — сказал Саша, отворачиваясь к компьютеру. — Ты поспал меньше часа за уже, блять, двое суток. Ты на ходу разваливаешься. -Что? Нет, ни в коем случае! — Илья замотал головой, его кудри запрыгали из стороны в сторону. — Я не буду спать на твоей кровати, ты что! Это некультурно! А как ты сам спать будешь? Куда ты ляжешь? Я в рот ебал твою культуру, — Саша даже не повернулся. — Ложись и спи добровольно. Я энергетик выпью и всё. Нам завтра ко второму, а тебе, судя по твоим глазам, в морг. Так что не спорь. Илья замялся. Постоял, потоптался, покусывая губу. Но всё же лёг обратно в кровать, прям на одеяло и тяжело вздохнул. Глаза его уже слипались, хотя он отчаянно боролся со сном. -Спокойной ночи, Саш, — сказал он тихо, почти беззвучно. И отвернулся к стенке, сворачиваясь в тот самый калачик, который уже успел стать привычным. Александра словно водой холодной окатило. Это было так странно. Слышать подобное в свой адрес от него. От Ильи. От человека, которого Саша ударил, которого постоянно материл, которого в принципе за человека не считал. Человека, который боялся его, вздрагивал от каждого слова, но при этом лежал сейчас на его кровати и желал ему спокойной ночи. Как будто они были друзьями. Как будто они были кем-то больше, чем случайные соседи по парте, вынужденные терпеть друг друга. Но Александр ничего не ответил. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить. Он молча надел один наушник, включил компьютер и запустил игру. Вся ночь будет проведена в мониторе. Только через час, когда он краем глаза посмотрел на спящего Илью, тот расслабился во сне, перестал сжиматься в комок, дышал ровно и глубоко, Саша всё же встал, взял плед из шкафа и накинул его на кудрявого. Не поправлял, не укутывал, просто бросил сверху. Наушник вернулся на место. Игра продолжилась. Но что-то в груди щемило, и Саша не мог понять, от чего именно: от холода в квартире, от страха перед отцом или от того, что кто-то только что пожелал ему спокойной ночи впервые за очень долгое время.