От ненависти до тошноты

А может, вообще не стоило сегодня приходить в школу? Эта мысль настигла Сашу ещё на стадии первого звонка будильника, когда он с ненавистью уставился в серый утренний потолок. Не стоило просыпаться в принципе. Не стоило выползать из-под одеяла, наступая босыми ногами на холодный пол. Не стоило пропускать завтрак, потому что кусок в горло не лез. Не стоило кое-как, вслепую, натягивать на себя первую попавшуюся одежду, джинсы, вчерашнюю футболку, толстовку, которая пахла дымом. Не стоило забывать куртку на вешалке и выходить на улицу в одной кофте, потому что ветер сразу же пробрал до костей. Не стоило курить снова три утренние сигареты подряд, одну за другой, пока голова не пошла кругом. Не стоило топать под дождём по лужам, заливая кроссовки и чувствуя, как холодная вода пробирается к носкам. Не стоило брать таблетку обезбола, найденную в кармане рюкзака и запивать её энергетиком, потому что голова раскалывалась после той странной ночи. Не стоило приходить в школу и видеть, как какой-то незнакомый парень общается с Ильёй. Саша застыл на пороге класса. Обычно он не обращал внимания на то, с кем и как болтает его сосед по парте. Обычно ему было плевать. Но сегодня что-то пошло не по плану. Не стоило вообще смотреть на Илью. Но он смотрел. И ловил ответный взгляд, случайный, короткий, почти незаметный. Илья быстро отводил глаза, но Саша успевал заметить в них что-то неуловимое. Обиду? Злость? Или, наоборот, надежду? Не разобрать. Сколько бы Саша ни пытался, но так себе и не смог признаться, что ему всё равно. Не смог убедить себя в том, что швырять со всей силы мяч в лицо одноклассника это нормально. Ну не смог, и всё. Даже после сотни внутренних монологов, после десятка «да похуй», после попыток убедить себя, что Илья сам виноват, стоял не там, смотрел не туда, дышал не так. Не работает. Совсем не работает. Вот если бы Илья ненавидел его в ответ, было бы в миллиард раз легче. Если бы он огрызался, жаловался, писал заявления, натравливал учителей, звонил отцу. Если бы он плакал при всех и рассказывал, какой Саша плохой. Тогда была бы понятно, все было бы честно, всё по правилам. Но нет. Илья слишком правильный для этого. Он прикрывает, не жалуется, скидывает песни, спрашивает, в порядке ли Саша, даже когда у самого под глазом синяк. Это выбивает из колеи. Это рушит все защитные механизмы. Саша больше не хочет приходить в школу и видеть его лицо. Потому что каждый раз, когда он его видит, внутри что-то происходит. Что-то, чему нет названия. Какая-то странная, липкая, неуютная смесь из раздражения, вины и ещё чего-то, что Саша отказывается идентифицировать. Но теперь напрягает этот... блять, кто это? Саша переводит взгляд на незнакомца. Стоит весь в мешковатой одежде, худи на размер больше, широкие штаны, кеды, которые видали лучшие времена. Длинные кудрявые волосы падают на лицо, закрывая половину обзора. Голубые глаза, светлые, почти прозрачные. Улыбается чему-то своему, расслабленно, беззаботно. Но больше всего напрягает не внешность этого типа, а то, как рядом с ним выглядит Илья. Илья слишком радостный. Слишком громко смеётся, слишком широко улыбается, жестикулирует, рассказывает что-то, активно кивает. Он выглядит... живым. Не тем сжатым, испуганным существом, которое вечно извиняется и роняет вещи из дрожащих рук. Другим. Свободным. Когда он был с Сашей, такого не было никогда. Александр чувствует укол чего-то странного внутри. Острого, неприятного, незнакомого. Он не чувствовал этого обычно никогда. Никогда, блять. Это всё странно. Кто этот парень? Почему он общается с Ильёй? Почему Илья с ним такой расслабленный, а с Сашей — сжатый в комок? Почему он может смеяться с кем-то, но не может даже поздороваться с собственным соседом по парте? Ревность? Нет, блять. Не ревность. Саша не ревнует. Просто... любопытство. Чистое любопытство. Ему просто интересно, что за тип привязался к Илье. Вдруг он какой-то маньяк или сектант? Надо же присмотреть. Исключительно из благородных побуждений. Да. — Ты чего такой напряжённый, Сань? — Сатир уже тут как тут, выныривая из толпы с телефоном в одной руке. Он хлопает Сашу по плечу, но тот даже не вздрагивает, слишком увлечён наблюдением. — Ты вообще спал сегодня? У тебя вид такой, будто ты только что из могилы встал и решил сразу получить образование. — Кто этот парень рядом с Ильёй? — Саша игнорирует поставленный вопрос, даже не поворачивая головы. Пристально наблюдает издалека, как хищник за добычей. Только добыча почему-то не он, а они оба. Сатир щурится, пытаясь разглядеть незнакомца в пестрой школьной толпе. Его лицо постепенно обретает выражение узнавания. — А, это. Андрей, вроде. Кокошка фамилия. Или кличка, хрен разберёшь. Я с ним не общался, он в параллели учится. Но говорят, он хороший парень, просто не каждый сможет его понять. Шутки у него специфичные. — Вот оно че, — Саша хмурится, складывая руки на груди. — Что Андрею нужно от Ильи? Сатир смотрит на друга с выражением, которое сложно назвать иначе, чем «ты серьёзно, блять?». — Они общаются. Два человека общаются. В школе. Это разрешено законом, я проверял. — Заткнись. — А что ты так переживаешь? Ты же сам хотел, чтобы Илья от тебя отъебался. Ну вот он и отъебался. Нашёл себе другого собеседника. Радуйся. Саша не радуется. Он вообще не понимает, что чувствует, но это явно не радость. Сатир пытается отвлечь друга. Рассказывает о своём вчерашнем дне — как он прошёл новый уровень в игре, как мать заставила его мыть посуду, как он нашёл на чердаке старую приставку. Шутит какие-то дурацкие шутки, от которых обычно Саша закатывает глаза, но сегодня хотя бы улыбается. Говорит, что Слава заболел, прислал голосовое с гнусавым голосом и обещанием вернуться через пару дней. Какая-то ежегодная осенняя эпидемия, говорит Сатир, и что такими темпами их всю школу закроют на карантин. Представляешь, кайф? Но Саша не слушает. Или слушает, но не слышит. А хочет ли он вообще слушать? Он следит за Ильёй, за его открытыми, свободными движениями, за его искренним смехом, за его улыбкой. Илья рассказывает что-то Андрею, тот кивает, что-то отвечает, и они оба смеются. Вместе. Легко. Просто. А с Сашей у Ильи никогда не было легко. Только напряжение, только страх, только дрожь в коленках и вечные извинения. И это бесит. Первый урок. Они сидят вместе. Саша плюхается на своё место, не глядя на соседа. Достаёт телефон, делает вид, что читает что-то важное. Илья сидит рядом, но даже не здоровается. Ни привета, ни минета — ну что за дела! Саша ждёт. Секунду. Две. Десять. Минуту. Тишина. Илья просто открывает тетрадь, вынимает ручку и смотрит на доску. Не оборачивается, не извиняется, не спрашивает, как прошёл вечер. Вообще никак не реагирует на присутствие Саши. Словно его нет. Словно он пустое место. И так проходит весь ебучий день. Подумаешь, Саша всего лишь въебал ему мячом в лицо. Подумаешь, ну правда! Подумаешь, относится к нему как к дерьму, оскорбляет, обзывает, игнорирует. Подумаешь, Саша врезал ему кулаком по лицу в первый день знакомства. Ну с кем не бывает? Не бывает идеальных людей. Но Саша понимал, конечно. Он не идиот. Он знал, что рано или поздно это аукнется. Просто не ожидал, что так быстро и так... тихо. Без скандала, без истерики, без криков «я больше никогда с тобой не разговариваю». Просто молчание. Холодное, вежливое, убийственное молчание. Первый Александр на контакт не идёт, у него есть гордость, чёрт возьми, и он не собирается бегать за тем, кого сам же послал. Но, признаться, внутри его задевает такое отношение к себе. Илья раньше проявлял кучу внимания, хоть оно и было нежеланным. Задавал вопросы, смотрел с какой-то непонятной надеждой, даже, в какой-то степени, проявлял заботу, картошка там, молоко, дурацкие песни. А что теперь? Даже не поздоровался. Сидят вдвоём за партой, смотрят в разные стороны, делают вид, что друг друга не существует. Не то чтобы Саше было какое-то дело. Просто странно это. Нелогично. Вчера прикрывает от учителей, врёт про лестницу, чтобы отец не наказал, а сегодня даже не здоровается. Как так? Либо ты прикрываешь человека, либо ты с ним не разговариваешь. Нельзя же и то и другое. Это нарушает причинно-следственные связи. Это выносит мозг. В любом случае, у Александра достаточно гордости, чтобы не бежать к нему на коленях и не спрашивать «в чём дело, почему ты со мной не разговариваешь, я же ничего плохого не сделал» — хотя сделал, и много, и это признавать неприятно. Весь день Саша проводит с Сатиром, чему второй очень рад — обычно Саша предпочитает одиночество, а тут вдруг сам тянется к общению. На физре они, как всегда, курят за школой в слепой зоне. Дождь закончился, но асфальт ещё мокрый, и окурки противно чавкают под ногами. Они обсуждают всё подряд: одноклассников, которые бегают по полю с глупыми лицами, новые игры, которые выйдут в этом месяце, школу, которая с каждым днём бесит всё больше. Илью. Илью? — То есть он просто, вместо того чтобы подпортить мне репутацию, насолить, отомстить, настучать кому надо, сказал медсестре, что упал с лестницы? Хотя я ему до этого напрямую сказал, что сделал это специально? — Саша заметно нервничает. Он стоит, прислонившись к холодной стене, и сжимает сигарету так, что фильтр начинает деформироваться. Он чувствует долг перед Ильёй, тяжёлый, неудобный, как мешок с камнями. А как этот долг выплатить, если Илья с ним не общается? Не самому же подходить. Не самому же извиняться. — Поражаюсь этому человеку, — Сатир выдыхает дым в небо, задумчиво щурится. — Почему он настолько добрый? Это же нездорово. Ты его бьёшь, унижаешь, игнорируешь, а он тебя прикрывает и песни скидывает. — Так ещё и этот Кокошка сраный, — Саша переводит тему, потому что говорить о том, насколько Илья добрый, слишком больно. — Че он так внезапно появился-то, бля? Илья даже не поздоровался со мной сегодня. Сидим за одной партой — ноль внимания. — Конечно, ты к нему как к говну относишься, — Сатир пожимает плечами, будто объясняет очевидную вещь ребёнку. — Понятное дело, не поздоровался. Человек имеет право на обиду, знаешь ли. Даже такой идеальный, как твой Илья. — Он не мой. — Ага, конечно. — Сатир закатывает глаза. — Тогда почему ты так переживаешь? — Я не переживаю. — Ты сейчас на третьей сигарете за последние полчаса. Саша смотрит на окурок в своей руке и понимает, что Сатир прав. Он даже не заметил, как закурил снова. Он вздыхает и тянется за ещё одной сигаретой, но Сатир опережает его — выхватывает пачку, ловким движением отправляет её в карман своей толстовки. — Не-не, братан, уже дохуя за раз. Ты, небось, ещё утром выкурил полпачки, пока шёл в школу. Твой организм скоро скажет тебе «прощай» и уйдёт в закат. Давай передохни. Саша дуется какое-то время. Надувает губы, как обиженный ребёнок, складывает руки на груди. Но спорить не хочет. Потому что знает, что Сатир прав. Сигареты это отвратительная привычка. Ужасная. Надо избавляться. Или просто курить, пока никто не видит и не может наругать. Саша выбегает после школы, едва дождавшись последнего звонка. На ходу прощается с Сатиром, и быстрым шагом топает в сторону метро. По пути, отойдя на безопасное расстояние от школы, всё же закуривает, достаёт припрятанную в кармане пачку, выбивает сигарету, подносит к губам. Пока никто не видит. Слишком много стресса в последнее время. Слишком много мыслей, которые некуда деть. Слишком много Ильи в голове. Стоит ему поднести зажигалку к сигарете, как сзади слышится знакомый голос. Саша вздрагивает от неожиданности, от напряжения, от того, что этот голос он уже научился узнавать из тысячи. — Опять куришь? — Илья стоит в двух шагах, засунув руки в карманы куртки. Его лицо спокойное, но в глазах что-то мелькает. Беспокойство? Раздражение? А может, ему просто холодно. — А есть время, когда ты не куришь? И вот стоит Илья. Причина всех нервов. Причина бессонных ночей и дурацких песен в плейлисте. Причина, по которой Саша начал сохранять чужие фотографии в галерею, хотя клялся себе, что никогда не будет таким. Почему он вообще так сильно влияет на Сашу? Тем более ранее Александр сам приказал избегать его. Сам сказал: «Мы не более чем соседи по парте». Сам потребовал, чтобы Илья не разговаривал с ним, не смотрел на него, не дышал в его сторону. Ну не поздоровался — и что? Чего раздувать из мухи слона? Да если бы Саша знал... если бы знал, что это будет так паршиво — быть проигнорированным тем, кого ты сам игнорировал. Если бы знал, что тишина со стороны Ильи ударит больнее, чем любой удар. — Тебе какое дело? — Саша щёлкает зажигалкой, прикуривает. Дым заполняет лёгкие, но не приносит привычного облегчения. — Тоже хочешь? Или ты меня преследуешь? — Я иду домой. — Илья кивает в сторону. — Метро и мой дом в одной стороне. Мы просто идём в одном направлении. Это называется «совпадение», а не «преследование». Саша делает шаг назад, освобождая проход. Мол, проходи, я не мешаю. Но Илья не проходит. Останавливается рядом, смотрит на Сашу долгим, изучающим взглядом. — Ты в порядке? — Илья оценивает стоящего перед собой человека так, словно видит его впервые. Скользит взглядом по мокрым кроссовкам, по тонкой кофте вместо куртки, по бледному лицу с тенями под глазами. — Даже куртку не надел. На улице плюс пять и дождь. Весь день ходишь как убитый. Синяки под глазами. — А может, я убитый, — Саша выпускает дым в сторону, чтобы не в лицо Илье. Маленькая, почти незаметная забота, о которой он сам не хочет думать. — Умираю с каждой секундой. Скоро рассыплюсь на части. Ждёшь? Он не мог описать свои чувства. С одной стороны, его снова бесило, что лезут в душу. Кто дал право? Кто звал? Но с другой — внимание Ильи было... приятным. Тёплым. Таким, которого не хватало. Впервые кто-то пытался заботиться о нём, не требуя ничего взамен. Не мать, которая заботится из чувства вины. Не отец, который не заботится вообще. А просто Илья — странный, рыжий, дрожащий, который даже после всего, что Саша сделал, спрашивает: «Ты в порядке?» Вдох. Выдох. Главное не спугнуть. Не сказать что-то резкое, не нагрубить, не послать. Просто постоять рядом и не облажаться. — Ладно, — Илья кивает, убирает руки в карманы. Кажется, он ждал чего-то большего. Какого-то ответного шага. Но не дождался. — Тогда до завтра? — Гуляй. Спугнул. Илья разворачивается и уходит. Его фигура быстро растворяется в толпе, в сером моросящем дожде, в сумерках, которые опускаются на город. Он не оборачивается. Не машет на прощание. Просто идёт, быстрым, уверенным шагом, который совсем не вяжется с тем образом дрожащего зайца, который Саша нарисовал в своей голове. Саша остаётся один. Сигарета догорает до фильтра, обжигает пальцы, но он не замечает. Он смотрит в ту сторону, куда ушёл Илья, и чувствует странную пустоту внутри. Как будто что-то вынули, а положить обратно забыли. А ведь когда-то он перестанет проситься в друзья. Илья уже почти перестал. Сегодня даже не поздоровался. А завтра, возможно, пересядет на другую парту, если попросит Ольгу Анатольевну. И тогда всё. Финиш. Конец игры. Саша места себе не найдёт от этого странного, липкого, непонятного чувства. От сожаления? От потери? От того, что он сам разрушил что-то, что даже не пытался построить? С одной стороны, это бесит. Дико бесит. Илья не имеет права так на него влиять. Не имеет права заставлять думать о нём, когда нужно готовиться к экзаменам. Не имеет права появляться в голове в самый неподходящий момент. С другой стороны, тоже бесит. Но не так сильно. С другой стороны, в этой бесячей смеси есть что-то ещё. Какая-то странная, почти сладкая боль, от которой хочется одновременно и выть, и улыбаться. Саша выбрасывает окурок в урну, поправляет рюкзак и идёт к метро. Дождь усиливается, капли стекают по лицу, смешиваясь с чем-то, что он отказывается называть слезами. Он не плачет. Он просто... промок. Просто первый человек в мире, который не отпрыгивает от него как ужаленный, который готов выслушать и понять, который... А в кармане вибрирует телефон. Одно сообщение. Саша достаёт экран, щурится от яркого света. Педик:«Простудишься, дурак. В следующий раз надену на тебя куртку сам.» Саша смотрит на экран. Читает сообщение раз, другой, третий. Уголки его губ дёргаются, то ли в усмешке, то ли в чём-то ещё. Делает скриншот, и, когда заходит в метро, почему-то улыбается, первый раз за сегодня. Бесит. Но не сильно. Всё начало слишком налаживаться, и это было странно. Подозрительно, неестественно, даже пугающе. Саша не привык к хорошему. Хорошее всегда было предвестником чего-то дерьмового, какой-то подлянки от вселенной, которая, кажется, сделала его своей личной грушей для битья. Даже утренний Кокошка, этот странный тип из параллели, который так внезапно приклеился к Илье, уже не шибко волновал. Ну, общается и общается. Ну, смеются вместе. Плевать. Саша почти убедил себя в этом. Почти. Весь вечер он играл в компе, но пальцы на клавиатуре двигались как-то вяло, а взгляд то и дело уходил в сторону телефона, который лежал на краю стола, экраном вверх. Саша иногда пересматривал сообщение. Одно-единственное. Короткое, вроде бы ничего не значащее, но отчего-то тёплое. Педик: Простудишься, дурак. В следующий раз надену на тебя куртку сам. На удивление, подобная забота была не омерзительна. Обычно Саша ненавидел, когда кто-то лез в его душу, когда кто-то учил его жить, когда кто-то проявлял участие, потому что участие всегда было либо фальшивкой, либо предвестником будущей боли. Но Илья... Илья был другим. Он не навязывался, не требовал, не читал лекций о вреде курения и пользе правильного питания. Он просто в шуточной форме подстебал слегка, легко, почти невесомо, как кот, который выпускает когти, но не царапает. Это было даже... мило. «Простудишься, дурак». Улыбка расползается до ушей, и Саша ловит себя на этом. Ловит и тут же злится на себя за то, что улыбается как дурак в пустой комнате, глядя в экран телефона. Хорошо, что никто не видит. Сатир бы не упустил случая подколоть. А Слава бы просто молча поднял бровь и ничего не сказал, что ещё хуже. Саша открывает чат, смотрит на аватарку, на того самого аниме-парня в соломенной шляпе — и думает: ответить или нет? Что написать? «Спасибо, мамочка»? «Сам не простудись, рыжий»? Или просто скинуть какую-нибудь песню в ответ, чтобы показать, что он тоже... что он тоже что? Он так и не решил. Телефон погас, экран почернел, и Саша вернулся к игре, чтобы не думать о том, что он, кажется, начинает слишком много думать об Илье. Хлопает входная дверь. Звук глухой, тяжёлый, не тот, которым закрывают дверь, когда возвращаются с хорошим настроением. Это дверь, которую пинают ногой, потому что руки заняты. Или потому что настроение такое. Или потому что просто. Саша знает, что случится дальше. Он знает это так же хорошо, как знает свои пять пальцев. Поэтому он даже не вздрагивает, не подпрыгивает, как несколько лет назад, не замирает от страха, как это бывало в детстве. Он просто вслушивается. Шаги слишком тяжёлые, нечёткие, сбивчивые, не шаги, а какая-то пьяная чечётка. Хриплые вздохи, бурчание под нос, невнятные ругательства, перемежаемые икотой. Пьяный. Опять. Саша определяет по звуку, по тому, как отец спотыкается о порог, как натыкается на тумбу в прихожей, как выдыхает с присвистом, что сегодня будет сложнее. Не тот случай, когда можно тихо сидеть в своей комнате, делать вид, что тебя нет, и надеяться, что пронесёт. Сегодня отцу нужна мишень. И Саша — самая удобная. Всегда был. В подтверждение этому по дому разносится знакомое, оглушающее, леденящее кровь: — АЛЕКСАНДР! Час пробил. Саша медленно стаскивает с себя наушники, не резко, не дрожа, а плавно. Ставит игру на паузу. Враги на экране замерли в ожидании, но сейчас у Саши другие противники. Делает глубокий вдох и выдох, надеясь, что не дойдёт до драки. Надеется, хотя прекрасно знает, что дойдёт. Всегда доходит. Он выходит в коридор. Идёт медленно, без вызова, без страха, с тем самым лицом, которое он оттачивал годами. Ни радости, ни грусти, ни злости. Ничего. Абсолютно ничего. Полная пустота внутри. За всю свою жизнь парень научился отключать все эмоции, чтобы не реагировать. Чтобы не давать отцу того, чего тот хочет — страха, слёз, криков. Стало просто похуй. Просто похуй, когда он обзывает бездарем. Просто похуй, когда называет «никому не нужным». Похуй, когда говорит, что ничего не добьётся, что из него выйдет неудачник. Похуй, когда переходит на маты, когда слова становятся грязными, липкими, как смола. Но не похуй, когда речь заходит о матери. Странно, да? Саша сам не понимает, почему этот рубеж всё ещё для него важен. Мать не защищает его. Мать никогда не защищала. Она просто стоит на кухне и плачет, или орёт, или молчит. Но когда отец говорит о ней плохо, внутри что-то закипает. То, что Саша старательно гасил все эти годы. — Ты такой же бездарный, как твоя мать. — Отец стоит, покачиваясь, в расстёгнутой рубашке, с мутными, пустыми глазами. От него разит перегаром. — Просто ничтожество ебаное. Оба вы ничтожества. Живёте на моей шее, жрёте мои деньги, а даже спасибо сказать не можете. Саша просто поднимает взгляд на отца. Не дерзко, не вызывающе — спокойно, ровно, без единой эмоции. Ничего не говорит, не ругается, не спорит. Но этого достаточно. Это была первая ошибка. — Да кто тебе разрешал смотреть на меня, псина?! — взрывается отец, и его лицо наливается красным, вены на шее вздуваются. — Ты кто такой, чтобы на меня смотреть? Я тебя убью! Дальше — как в тумане. Куда-то в стену летит бутылка — пустая, стеклянная, со звоном разбивается вдребезги, осколки разлетаются по коридору. Саша даже не вздрагивает — привык. За бутылкой следуют два громких, тяжёлых шага, и вот отец уже рядом, и вот его рука, грубая, мозолистая, сжимается в кулак, и вот оглушающий удар, от которого мир на секунду гаснет, а потом вспыхивает заново — уже более болезненным, острым светом. Саша научился терпеть это всё. Терпеть каждый удар, каждую пощёчину, каждый пинок. Любой бы поразился его героической выдержке. Ни звука, ни слова, ни единого вздоха. Только сжатые зубы и пустой взгляд в одну точку. Два удара проходят по левой щеке, челюсть ноет, в ушах звенит, где-то на заднем плане мать начинает орать. Но Саша не слышит. Он внутри себя, в своей крепости, куда отцу не пробраться. Но рефлексы не обмануть. Парнишка поднимает руку, автоматически, стараясь прикрыться от следующего удара. Это была вторая ошибка. Потому что защищаться нельзя. Защита для отца — вызов. Доказательство того, что Саша ещё жив, что он ещё сопротивляется, что он ещё не сломлен до конца. Отец звереет. Его глаза становятся совсем безумными, как у загнанного в угол зверя, который уже не контролирует себя. Схватив одну из многочисленных пустых бутылок, валяющихся в коридоре — откуда они тут? когда успел напиться? — он замахивается и с глухим, хрустящим звуком разбивает её об руки Саши. Стекло крошится, острые края царапают кожу, и Саша чувствует, как по предплечьям течёт что-то тёплое и липкое. Кровь. «Опять ходить в кофте», — единственная мысль проносится в голове, не больше не меньше. Саша поражается сам себе. Это как надо было достичь такого уровня похуизма, чтобы в момент, когда тебя избивают пьяным отцом, думать о гардеробе? Это уже не цинизм. Это какой-то новый, неизведанный уровень отрешённости. Парнишка постарался отключиться полностью. Уйти в себя, в ту тёмную, тихую комнату внутри своей головы, где нет ни боли, ни страха, ни отца. Пока его избивали как какую-то грушу для битья, он смотрел в одну точку — на трещину в стене, на старую царапину на плинтусе, на что угодно, лишь бы не на отца. Отец что-то орал, обзывал, сыпал проклятиями, но слова терялись в тумане, превращаясь в белый шум. В ушах стоял дикий гул. Хотелось хоть раз ощутить нормальную домашнюю обстановку, тихую, тёплую, безопасную. Не эту клоаку, где каждый шорох может стать предвестником удара. Интересно, а у Ильи есть ещё жареная картошечка? Или, может быть, что-то ещё? Домашняя еда. Не доставка, не шаурма из круглосуточной забегаловки, а самая обычная, нормальная еда — суп, например, который пахнет детством и покоем. А Илья смотрит фильмы с родителями по выходным? Делится всем со своей мамой, рассказывает ей про школу, про друзей, про то, что его бесит? А папа учил его в детстве кататься на велосипеде, держал за руль и бежал рядом, пока Илья не научился держать равновесие? Почему вообще Саша задумался об Илье? Эти мысли были нелогичны в данный момент. Странные, глупые, бессмысленные. Но они помогали. Они вытаскивали его из коридора, из этого ада. Отец, тем временем, выдохся. Выдохся, сплюнул на пол, чертыхнулся и, шатаясь, побрёл в сторону кухни. Что-то буркнул про «воспитание» и «благодарность», но Саша уже не слушал. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на свои руки. Кровь капала на пол, на джинсы, на светлую плитку. Красиво. Арт-объект. «Избитый подросток, автор — семейная жизнь». В очередной раз парень смог уйти в себя, положив болт на то, что его буквально избивают. Стоило ли того? Определённо. Он даже не заметил, как отец давно закончил и ушёл. Не заметил, как смолкли крики матери, как хлопнула дверь в спальню, как наступила та самая гулкая, тяжёлая тишина, которая всегда приходит после бури. Парнишка приподнялся с пола, медленно, осторожно, будто его тело было чужим и он боялся сломать что-то, что ему не принадлежит. Боль пульсировала во всём теле: в рёбрах, в плече, в лице, в руках. Внезапно на душе стало так тоскливо, так пусто и холодно, словно он один во всём мире. Ни родители, ни Сатир, ни Слава, ни Илья ему не могут помочь. Как будто никому нет до него дела. Как будто он — маленькая, никому не нужная точка на карте вселенной, которую можно стереть, и никто не заметит. Виском Саша почувствовал что-то тёплое и липкое, мокрое. Провёл рукой по волосам — пальцы окрасились в красный. Кровь. Опять. Ого. До этого редко доходит — обычно отец бьёт так, чтобы оставлять синяки, но не пробивать голову. Видимо, сегодня был особый случай. Может, бутылка задела. Может, он упал и ударился. Саша не помнил. И не хотел вспоминать. Юноша медленно тащится в ванную, еле волоча за собой ноги. Каждый шаг отдаётся болью где-то в глубине, в том месте, которое не лечат обезболы. Из родительской комнаты доносятся какие-то обрывки фраз, слышно, как мать ругается. Защищает? Или просто хочет поругаться, потому что больше нечем занять вечер? Какая впрочем разница. Уже нет никакой разницы. Раньше он злился на неё за то, что она никогда не вмешивалась. Теперь — просто плевать. У каждого своя роль в этом семейном театре абсурда. У отца — роль палача. У матери — роль безмолвной зрительницы. У Саши — роль жертвы. Саша запирает дверь изнутри, щелчок замка звучит как приговор, но и как спасение одновременно. Он наконец один. Никто не видит, никто не осуждает, никто не бьёт. Парень смотрит на себя в зеркало. Уставшие, потухшие глаза, под ними синяки. Щека сейчас вся в крови, стекающей откуда-то из-под волос. Губа разбита, нижняя, запеклась. Как мило. Прямо открыточный вид. Руки все в царапинах от острой бутылки — мелкие порезы, но глубокие, на некоторых ещё сочится кровь. Странно, что не задел вену. Может, так даже было бы лучше. Мысль проскакивает быстро, как искра, и Саша сам пугается её, но не того испуга, который должен быть. А какого-то отстранённого, почти академического интереса. «Хм, а ведь могло бы быть проще». Александр усмехается от собственных мыслей, криво, разбитой губой, от чего становится ещё больнее. Задумывался ли он когда-нибудь о самовыпиле? Может, когда-то давно, в детстве, когда всё было впервые и казалось невыносимым. А потом привык. Вовсе перестал чувствовать. Перестал ощущать себя живым. Стало искренне похуй. Похуй на боль, на страх, на будущее, на прошлое. Похуй на всё, кроме, может быть... нет, на все. Под глазом дико болело, там уже расплывалась фиолетовая тень, предвестница большого, красивого синяка. Завтра он будет синим. Послезавтра из синего станет жёлтым. Через два-три дня начнёт проходить. Через четыре — пройдёт. Через пять — появится новый, потому что это никогда не заканчивается. Это как чёртова петля времени, из которой нет выхода. Как объяснить Сатиру? «Упал с лестницы»? Старая песня. «Налетел на дверь»? Тоже не ново. «Сам себе въебал по рофлу»? А вот это свежо, можно попробовать. Да кому какая разница. Никто даже не заметит. Или заметят, но не спросят. Потому что спрашивать неудобно. Потому что ответа никто не хочет слышать. Потому что проще сделать вид, что ничего не происходит, чем пытаться помочь тому, кто сам не просит помощи. Саша берёт перекись и уже заученными, отработанными до автоматизма движениями обрабатывает сначала руки, шипит, морщится, но не прекращает. Потом лицо. Жжёт. Вода смешивается с кровью и стекает в раковину розовыми ручейками. Вскоре вся кровь оказывается в сливе, остаются видны только царапины, красные, свежие, неприятные. Их можно перемотать бинтом.... блять, бинт закончился. Последний раз был, кажется, когда он заматывал ногу после того, как отец заехал ему ботинком. С тех пор не пополнял аптечку. Хуёвенько. Хули. Остаётся надеяться, что под кофтой не будет видно. И что на физру не заставят переодеваться. И что никто не заметит, как он морщится, когда надо поднять руку. И что Илья не спросит — а если спросит, что тогда отвечать? Саша медленно, безжизненно плетётся в свою комнату, коридор кажется бесконечным. Запирается изнутри, щелчок замка звучит как финальная точка. Сразу падает на кровать, даже не раздеваясь, поджимая ноги к животу, как маленький ребёнок, который спит на боку, потому что так безопаснее. Хочется плакать? Нет, ни капли. Слёзы кончились где-то года три назад, вместе с верой в то, что что-то изменится. Полная пустота. Ни единого чувства, ни хорошего, ни плохого. Только вакуум, в котором иногда всплывают обрывки чужих голосов и чужих улыбок. К сожалению, так было всегда, когда отец срывался. Саша научился замыкаться в себе, отключаться от мира полностью, переставать быть человеком и становиться просто биомассой, которую можно бить, и ей от этого ни жарко ни холодно. Правда, потом было тяжело возвращаться. Выходить из этого кокона безразличия, снова учиться чувствовать, снова злиться, снова хотеть жить. Но сегодня возвращаться не хотелось. Может, вообще не возвращаться? Может, так и остаться? Сон долго не идёт. Слишком долго, но парень не считает, время теряет смысл, когда внутри пустота. Он даже не может толком понять, получилось уснуть или нет. Всё какими-то обрывками, клочьями. То ли сон, то ли реальность. Даже две таблетки обезбола, которые он проглотил всухую, не помогли — боль никуда не ушла, просто стала другой, фоновой, как шум за окном. Саша просто пялился в стену всю ночь. Разглядывал трещину на обоях, которую раньше не замечал, следил за тем, как тени от фонарей ползут по потолку, слушал, как за стенкой храпит отец. Вспоминал, как тот кричал: «Я тебя убью». И думал: а ведь, наверное, так и будет. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь он перестанет контролировать себя, и Саше не повезёт. Или повезёт. Как посмотреть. Давно отец его так не пиздил. Давно не было такого, чтобы кровь, и чтобы бутылкой, и чтобы с такой злостью. Раньше обходилось кулаками. Раньше можно было отсидеться в комнате. Раньше... раньше Саша был младше, глупее и ещё как-то надеялся. Под утро, когда за окном начало светлеть, Саша наконец закрыл глаза. В голове всплыло сообщение Ильи, и уголок губ дёрнулся в подобии улыбки. «Простудишься, дурак». Слишком поздно. Он уже давно простужен. Только не горло, а что-то внутри. Что-то, что не лечится ни таблетками, ни теплом, ни чужой заботой. Что-то, что он сам в себе заморозил много лет назад и теперь не знает, как разморозить, не разбившись при этом вдребезги. Саша проваливается в тяжёлый, беспокойный сон, в котором нет ни снов, ни кошмаров, только темнота. Густая, липкая, спасительная темнота, в которой не надо ничего чувствовать. В которой нет отца. Нет школы. Нет Ильи с его дурацкими песнями и добрыми глазами. Только пустота. И это, пожалуй, единственное, что Саша по-настоящему ценит.