От ненависти до тошноты

Будильник обрушивается словно снежная лавина — с того самого момента, когда Саша придумал поставить эту дурацкую мелодию на звонок, он каждое утро ненавидит себя чуть сильнее. Звук режет по мозгам, отдаётся в висках пульсирующей болью, напоминая о том, что голова вчера встречалась со стеной, и стена, кажется, победила. Саша лениво тянет руку, нашаривает телефон на тумбочке, тыкает в экран и блаженно выдыхает, когда тишина наконец возвращается. Встаёт с кровати медленно, нехотя, как зомби из дешёвого ужастика. Запускает руки в волосы — утром они всегда торчат в разные стороны, делая его похожим на психбольного. Пальцы натыкаются на рану на затылке, и Саша шипит сквозь зубы. Больно. Больно, блин. Он трогает это место осторожно, подушечками пальцев, и чувствует, что там запёкшаяся корка. Заживёт. Или нет. Какая разница. Надевает футболку, свободную. А после неё кофту с длинными рукавами, на молнии. Тёмно-серую, такую, что под ней не видно ни царапин, ни синяков, ни всего того, что отец оставил на его теле вчера вечером. Саша дёргает молнию вверх, до самого горла, и крутится перед зеркалом. Вроде нормально. Рукава длинные. С кайфом. Никто ничего не заметит. Если не заглядывать под одежду, а кто будет заглядывать? Правильно, никто. Натягивает джинсы, любимые, потёртые. Хватает рюкзак, в котором по-прежнему лежит одна общая тетрадь на все предметы, пара огрызков карандашей и пачка сигарет. А что ещё нужно для счастья? Конспекты можно у Сатира списать. Домашку — у Славы. А если не спишешь — ну и хуй с ней, не велика потеря. Надо бы начинать к экзаменам готовиться. Мысль приходит и уходит, даже не задержавшись. А стоит ли? Деньги всё равно есть, и немало. Сейчас только желание одно — от бати съебаться куда подальше. В другой город, в другую страну, на другую планету. Хоть к чёрту на рога, лишь бы не слышать этого топота в коридоре и не вздрагивать от каждого хлопка двери. Далее самое интересное: нужно замазать синяк на лице. Саша подходит к зеркалу в ванной, наклоняется ближе, рассматривает своё отражение критическим взглядом. Под левым глазом расплывается фиолетово-синее пятно. Загляденье, блять. Хорошо хоть скула не сломана. Благо, такое уже было пару раз, поэтому Саша действует на автомате. Достаёт тональный крем, откуда он у него, он и сам не помнит, то ли мать дала, то ли сам купил после того раза, когда пришлось объяснять училке, откуда у него фингал. Наносит его под глаз, осторожно, чтобы не задеть саму рану, потом растушёвывает пальцами. Вроде незаметно. Если не присматриваться. Если не знать, куда смотреть. Если быть слепым, глухим и немым. Побаливает, правда, иногда. Но да похуй. Саша чуть опаздывает на первый урок, влетает в класс, когда Ольга Анатольевна уже открыла журнал и начала перекличку. Все головы поворачиваются к нему, но он привык. Он вообще ко всему привык. Садится за парту с Ильёй, плюхается на стул. В этот раз они перекидываются кивками головы. Коротко, почти незаметно. Илья кивает — Саша кивает в ответ. Без слов, без «приветов», без обычной для Ильи вежливости. А может, вчера Илья тоже кивал ему, просто Саша не заметил? Может, он проходил мимо в коридоре и пытался поймать его взгляд, а Саша, как всегда, смотрел сквозь? Всякое может быть. Александр просидел первый урок как овощ. В принципе, так было всегда, он никогда не блистал успеваемостью, предпочитая отсиживаться на задних партах и делать вид, что его здесь нет. Но на этот раз было что-то другое. Он не залипал в телефоне, не листал ленту, не переписывался с Сатиром. Не ронял ручки Ильи специально, чтобы позлить его. Не старался как-то скоротать время, рисуя хуи на полях тетради соседа. Парень достал один наушник, воткнул его в ухо, включил музыку на средней громкости, и просто залипал в одну точку на парте, подпирая голову рукой. Сатира не было в школе. Тот написал сегодня утром, что заболел, прислал голосовое с гнусавым голосом и матом в адрес осенней погоды. Слава тоже сдал - температура, кашель, всё как по учебнику. «Эпидемия, блять», — написал он в общий чат и исчез до следующей недели. Так даже легче. Не придётся объяснять всем своё состояние. Не придётся придумывать отговорки, почему он такой вялый, почему не шутит, почему смотрит в одну точку и не реагирует на подколы. После отключения эмоций всегда было тяжело восстановиться. Саша знал этот механизм: сначала приходит пустота,потом - безразличие, потом — лёгкое, почти незаметное возвращение в реальность. Но для этого нужен был толчок. Что-то, что выдернет его из этого болота. Человек, который скажет что-то важное. Событие, которое заставит сердце биться быстрее. Проблема, которую надо решать. Толчок, которого тяжело дождаться. Никому и никогда не было дела до проблем какого-то долбаёба. Уж тем более никому не надо возвращать его в нормальное состояние. Кто он такой, чтобы кто-то тратил на него своё время и силы? Саша всегда справлялся сам. И сейчас справится. Просто нужно немного времени. Парнишка провтыкал всю перемену. Сидел на том же месте, в той же позе, с тем же отсутствующим выражением лица. Мимо него прошли одноклассники, кто-то что-то крикнул, кто-то задел плечом, но Саша не реагировал. Он смотрел в точку на парте и слушал, как в наушнике играет песня. Пока его чуть ли не за шкирку не подняли из-за парты. — Саша? Саша, ты слышишь? Саша! — Голос Ольги Анатольевны ворвался в его кокон, как камнем в стекло. Саша резко поднял голову, моргнул, пытаясь сфокусироваться. Перед ним стояли два человека. Учительница — с нахмуренными бровями и обеспокоенным взглядом и Илья. Саша перевёл взгляд на соседа по парте. Илья стоял, шатаясь, как тростинка на ветру. Его глаза были уставшие, красные, воспалённые, такие бывают, когда человек не спит несколько ночей подряд или когда у него температура под сорок. Он чуть ли не умирал на ходу. Парень еле стоял на ногах, его покачивало из стороны в сторону, будто пол под ним был палубой корабля во время шторма. В конце концов он облокотился на стену, прикрыл глаза и просто замер, тяжело дыша. — Саша, можешь проводить Илью до дома? — голос учительницы был мягким, но в нём чувствовалась тревога. — У него очень высокая температура, я боюсь, он сам не дойдёт. У него и родителей дома нет, они на работе до вечера. Саша переводит взгляд с Ильи на учительницу и обратно. В голове щёлкает: блин, халява. Можно на матан не идти. Можно сбежать из школы, не отпрашиваясь, не придумывая уважительных причин. Спасибо, Илья, хоть в чём-то ты полезен. — Ладно, — говорит он, вставая из-за парты. Голос звучит ровно, без эмоций. — Провожу. Они выходят из школы вдвоём. На улице солнечно, непривычно для середины осени. Листья шуршат под ногами, где-то чирикают птицы, идиллия, блять. Саша чуть придерживает Илью за плечо, внимательно следя за тем, чтобы тот не упал. Потому что если этот кудрявый грохнется прямо сейчас, придётся его поднимать, а это лишние телодвижения, которых Саше совершенно не хочется. — Ты зачем попёрся в школу с температурой? — Саша даже не ждёт ответа. Это риторический вопрос, настолько идиотский поступок, что комментарии излишни. Как можно быть таким долбоебом? Лежишь дома, пьёшь чай с малиной, смотришь сериалы — нет, надо идти в школу, заражать учителей и падать в обморок на уроках. — Саш... — голос Ильи тихий, слабый, едва различимый. От своего имени, произнесённого так внезапно, Александр вздрагивает. Обычно Илья называет его «Саша», редко — «Александр», когда хочет быть официальным. Но просто «Саш» — это что-то новое. Более личное. Более... тёплое. — Мне холодно, — выдыхает Илья, и его зубы начинают выбивать дробь. Саша на мгновение останавливается. Оглядывается по сторонам, будто ища ответ на какой-то невысказанный вопрос. На улице светит солнце. Ветра нет. Сегодня относительно тёплый день, градусов десять, не меньше. Но из-за температуры Илью, видимо, колотит так, будто он на Северном полюсе в одних трусах. Он идёт только в какой-то дурацкой рубашке, тонкой, хлопковой, которая не спасает ни от чего. Блять. Они забыли куртку. Саша так привык проходить мимо гардероба, что забыл: в отличие от него, Илья вообще-то ходит в куртке в школу. Нормальный человек, блять. С правильными привычками. Возвращаться сейчас с кудряшкой нет смысла, он чуть ли не умирает здесь, на этом тротуаре, и каждое лишнее движение может отправить его в нокаут. — Сейчас-сейчас, — бормочет Саша, ускоряя шаг и крепче сжимая плечо Ильи. — Скоро уже дойдём. Потерпи. Смазливыш прижимается к нему чуть ближе, буквально втискивается в его бок, как котёнок к источнику тепла. Осознанно или нет — не понятно. Хотя какая там осознанность, если у него температура хуярит как не в себя. Саша чувствует, как тело Ильи дрожит мелкой дрожью, как оно практически вибрирует от холода и болезни. И почему-то ему не хочется отталкивать этого дурака. Они довольно медленно поднимаются по лестнице на второй этаж. Илья на каждой ступеньке спотыкается, цепляется за перила, дышит тяжело и прерывисто. У входной двери он несколько раз роняет ключи, пытаясь попасть в замочную скважину. Саша сначала наблюдает за этим цирком с отстранённым интересом, потом его терпение лопается. Он выхватывает ключи, одним движением открывает дверь и толкает её ногой. — Заходи давай, герой. Первым же делом он ведёт болеющего в комнату и буквально сваливает его на кровать. Илья падает на покрывало, даже не пытаясь принять нормальное положение, просто плюхается, как мешок с картошкой. Саша оглядывается. Ничего в комнате не поменялось. Такая же уютная, маленькая, с каким-то странным, незнакомым Саше уютом. Те же аниме-плакаты на стене. — Где у тебя лекарства? — Саша обводит комнату взглядом, потом переводит его на Илью. — Надо сбивать температуру, а то ты сгоришь к херам. Илья даёт какой-то невнятный ответ, мычит что-то про ящик на кухне, про то, что «там должно быть», про то, что «мама всегда кладёт в верхний». Слова сбиваются, путаются, превращаются в кашу. Саша понимает, что больше ничего из него не вытянет, сейчас Илья в том состоянии, когда он сам не знает, как его зовут и где он находится. Внутри Саши поднимается какая-то странная паника. Не та, которую он чувствует перед отцом. Другая. Вроде только что ему было похуй на всё на свете, а теперь, глядя на то, как Илья трясётся, как его бьёт озноб, как он даже слова связать не может, Саша чувствует какую-то странную ответственность за состояние своего друга.. «Друга? Саш, не неси бред, какой к херам друг. Ты, бля, вот как че пизданешь, так сразу мерзко от себя же». Он выходит на кухню. Небольшая, светлая, с занавесками, боже, кто вообще вешает занавески в двадцать первом веке? Илья, вот кто. Саша открывает ящики, пока не находит нужное: пустые пачки из-под лекарств, просроченные таблетки, упаковки, которые уже никак нельзя использовать. Ибупрофен с прошлым годом на этикетке, парацетамол, который рассыпался в порошок, какой-то сироп от кашля, засахаренный до состояния леденца. Саша морщится. Блять. В доме нет нормальных лекарств. Ни одной работающей таблетки, ни одного целого блистера. Как так можно жить? Илья, блять, аниме-фанат, который не может позаботиться о себе даже на уровне базовой аптечки. Нельзя же так оставлять Илью. С температурой под сорок, чуть ли не умирающего, одного в пустой квартире. Он же сдохнет к вечеру. Серьёзно, сдохнет. Упадёт с кровати, ударится головой, и всё, финита ля комедия. Но с другой стороны... Саша замирает посреди кухни. С другой стороны, он ведь никому не обязан. Учительница сказала проводить — он проводил. Довёл до квартиры, уложил на кровать, даже лекарства попытался найти. Формально его миссия выполнена. Он может идти. Он всегда может идти. Он никому ничего не должен. Юноша заходит в комнату, берёт свой рюкзак, который бросил у порога, и накидывает одну лямку на плечо. Илья лежит на кровати, укутанный в одеяло, и смотрит на него мутными, затуманенными глазами. Его лицо бледное, губы сухие, под глазами тени. — Саша..? — голос кудряшки слабый, почти шёпот. Он, наверное, даже не понимает, что происходит. В глазах всё плывёт, морозит так, что зуб на зуб не попадает. — Ты уходишь..? Парень ничего не отвечает. Смотрит на Илью несколько секунд, на его дрожащие ресницы, на то, как он кутается в одеяло, как его пальцы сжимают край простыни. Внутри что-то ёкает. Маленькое, глупое, совершенно неуместное. Саша выходит в коридор. Обувается, поправляет рюкзак. Молча открывает дверь. И уходит. В прихожей тихо. Только часы на стене тикают, как будто ничего не случилось. Илья лежит на кровати, уставившись в одну точку на потолке, и пытается понять, что только что произошло. Саша ушёл. Он просто взял и ушёл. Не сказал «выздоравливай», не спросил, нужна ли помощь, не предложил сходить в аптеку. Просто развернулся и ушёл, как будто Илья — пустое место. Как будто они не делали проект, как будто он не кормил Сашу картошкой, не спал на его кровати, не скидывал песни, не прикрывал перед учителями. Как будто между ними ничего не было. Илья сжимает одеяло сильнее, подтягивает колени к груди и сворачивается в клубок. Ему холодно. Очень холодно. Не только потому, что температура, хотя, это, конечно, основное. А потому, что внутри поселилась какая-то липкая, противная пустота. Саша ушёл, и вместе с ним ушло то маленькое, хрупкое тепло, которое Илья успел почувствовать за эти дни. То тепло. Больно ли ему от того, что Саша бросил его? Да. Есть немного. Казалось, что они хотя бы немного стали общаться, что Саша начал привыкать к нему, что между ними появилось что-то вроде доверия. Казалось, что Саша не бросит его так, что поможет, потому что так поступают нормальные люди. Но Саша, видимо, не нормальный. Или нормальный, но по-своему. «Нужно сходить в магазин за таблетками, — мелькает слабая, почти несформированная мысль. — Нельзя оставлять это так. Температура не спадает, я могу сгореть. Только сейчас... чуть-чуть полежу и пойду...» Илья закрывает глаза. Ему холодно. Очень холодно. И одиноко. Так одиноко, как не было уже давно, тех самых пор, как Саша появился в его жизни. Странно, правда? Человек, который сделал больно больше всех, стал тем, кто согревал. А теперь снова оставил одного. Илья проваливается в беспокойный, лихорадочный сон. Ему снятся какие-то обрывки — школа, мяч, летящий в лицо, Сашины глаза, полные злости, и его же глаза, полные... чего-то ещё. Того, что Илья не может назвать. Того, что он боится назвать. Того, что, возможно, ему только показалось. А за окном светит солнце, и оно совсем не греет. Саша идёт по улице. Быстро, почти бегом, не разбирая дороги. В голове каша. Он зол. На себя? На Илью? На отца? На весь этот чёртов мир? Непонятно. Но ноги уверенно несут его не к метро, а в другую сторону. К аптеке. — Блять, — выдыхает Саша, останавливаясь посреди тротуара. Парень покупает жаропонижающее и антибиотики, на всякий случай, какие-то витамины, потому что продавщица сказала, что «с температурой хорошо бы ещё и вот это ». — Я не знаю, какой именно ему нужен, — бурчит Саша, бросая на прилавок пачку лекарств. — Дайте что-то универсальное. Выходит из аптеки, идёт к дому Ильи, перепрыгивая через лужи, сжимая пакет с лекарствами так, что пальцы белеют. И думает о том, что ненавидит себя за эту слабость. За то, что не может просто взять и забыть. За то, что внутри, где-то глубоко под слоями цинизма и злости, живёт этот дурацкий, неуместный голос, который шепчет: «Он один. Ему плохо. Он ждет..». Александр быстрым шагом заходит в квартиру и пулей топает в комнату смазливыша. -Илья? - ответа нет. Спит что ли? Или потерял сознание? Саша теребит его за плечо. - Просыпайся, дурак.. — Ты... — Илья медленно разлепляет глаза, стараясь сфокусироваться на лице Саши. - Ты вернулся.. — Не нравится — могу уйти обратно, — бурчит Саша, открывая упаковку лекарства. - Вот, одну такую таблетку, одну такую. Запивай. Он подал кудряшке кружку воды и несколько таблеток. После их принятия, Илья сразу же поспешил принять лежачее положение. -Спи. Я побуду пока твои родители не вернутся. - Саша уже хотел было сделать пару шагов в сторону, как его руку резко схватили. -Ты вернулся... Саша слегка с непонимаем смотрит на больного, словно тот заговорил на другом языке. -Илья, спи. Все же Александр вырывает руку.

***

Илья медленно открывает глаза. Веки тяжёлые, как свинцовые пластины, но в голове уже нет того липкого, горячечного тумана, который душил его последние несколько часов. Парень моргает, привыкая к свету, и поворачивает голову к часам на тумбочке. Три часа дня. Он проспал целых пять часов. Температура вроде спала, тело больше не горит, не ломит каждую косточку, но Илья знает, что это ненадолго. Жар вернётся. Он всегда возвращается. Парень приподнимается на кровати, опираясь на дрожащие руки, и оглядывает комнату. Всё на своих местах: аниме-плакаты на стенах, стопка книг.Всё как обычно. Кроме одного. Его внимание привлекает фигура за столом. Саша. Тот самый Саша, который как-то раз ударил Илью. Тот самый Саша, который кучу раз ругался, злился. Тот, кто врезал ему мячом по лицу. Он сидит на стуле, вернее, наполовину сидит, наполовину лежит, неловко скрючившись над столешницей. Его лицо спрятано под руками, он подложил их под голову, как подушку, чтобы тусклый дневной свет, пробивающийся сквозь занавески, не бил в глаза. Спит? Илья встаёт с кровати. Медленно, осторожно, чтобы не зашуметь. Ноги ватные, голова кружится, но он всё равно идёт. Подходит к столу, наклоняется, всматривается в лицо Саши. Дыхание ровное, глубокое — да, спит. Просто спит в его комнате. Не ушёл, не бросил, а правда остался, хотя столько раз говорил, что ненавидит его, но поступки говорят об обратном. Илья смотрит на Сашу и не может понять, что чувствует. Внутри смесь из удивления, недоверия и ещё чего-то тёплого, что он боится назвать даже про себя. Стоит Илье начать рассматривать его внимательнее, как он сразу хмурится. Саша лежит в неудобной позе, его кофта задралась на рукавах, не сильно, всего на пару сантиметров, но этого достаточно. Достаточно, чтобы увидеть. Свежие царапины. Красные, воспалённые, ещё не зажившие. Они тянутся по рукам неровными полосами, рваными, неаккуратными, явно не от ножа. Илья не эксперт, но он видит разницу. Аккуратные порезы оставляют ровные линии. Здесь же — хаос. Осколки. Стекло. Глаза Ильи округляются, дыхание перехватывает. Что это? Откуда? Кто? Он проводит пальцем по одной из царапин, едва касаясь, почти по воздуху, боясь сделать больно, боясь разбудить. Кожа холодная, шершавая, кое-где запёкшаяся кровь. И этого хватает. Саша подпрыгивает на месте, как ошпаренный, чуть не падая со стула. Глаза распахнуты, в них — испуг. Настоящий, животный испуг, которого Илья никогда раньше не видел на этом лице. Саша всегда был злым, циничным, отстранённым. Но никогда испуганным. — Ты что делаешь!? — голос срывается на хрип, почти на крик. Александр испуганно смотрит на Илью, и в его взгляде паника. Парень сразу одёргивает рукава кофты, резко, почти агрессивно, дёргает их вниз, пряча руки за спиной, он напуган. В его личную жизнь ворвались внезапно, он чувствует себя без защиты. Признаться, он испугался. Не того, что Илья увидел. А того, что последует за этим. Вопросов. Жалости. Этой дурацкой, липкой заботы, от которой хочется то ли плакать, то ли биться головой об стену. — Ничего я не делаю, — голос Ильи тихий, но в нём нет привычной дрожи. — Саш, покажи. — Чего показать? — Саша отодвигается на стуле, словно пытается создать между ними дистанцию. — Отвали, ты больной, иди ложись. — Мне уже лучше. — Илья делает шаг вперёд. — Покажи руки. — Нечего там смотреть. — Саш. — Я сказал — отвали! В голосе Саши слышится та самая злость, которую Илья знает так хорошо. Но теперь он слышит в ней кое-что ещё. Страх. Не тот страх, который испытывают перед ударом. Другой. Страх быть уязвимым. Страх, что кто-то увидит его настоящего: не злого, не циничного, не неуязвимого. А просто... раненого. Обычного. Человека. — Я не отвалю, — Илья говорит это спокойно, почти мягко. — Ты остался, когда я болел. Ты вернулся. Теперь моя очередь. Саша смотрит на него так, будто видит в первый раз. В его глазах мелькает что-то,то ли удивление, то ли растерянность, то ли отчаяние. Он открывает рот, чтобы сказать что-то резкое, чтобы послать Илью подальше, чтобы привычно разрушить этот момент, как разрушал всё, что приближалось к его сердцу. Но Илья не даёт ему сказать. Он просто подходит ближе, садится на корточки перед стулом, заглядывает в лицо Саше снизу вверх. Без страха. Без осуждения. Просто смотрит. — Покажи, — повторяет он в третий раз. Тихо, настойчиво, как уговаривают испуганного зверька выйти из укрытия. Саша молчит. Несколько секунд. Десять. Двадцать. Его челюсть сжата, зубы скрипят, а внутри идёт война. Одна часть него хочет встать и уйти, прямо сейчас, не оглядываясь, хлопнуть дверью и забыть, что этот рыжий идиот вообще существует. Другая часть — та, которую он годами душил, запирал в подвале своего сознания, — шепчет: «Останься. Позволь ему помочь. Ты же устал. Ты так устал быть один». Саша медленно, неохотно, будто каждое движение причиняет физическую боль, вытягивает руки из-за спины. Кладёт их на колени ладонями вверх. Руки слегка подрагивают. Илья смотрит. Не охает, не ахает, не задаёт вопросов. Просто смотрит. На царапины, длинные, красные, воспалённые. На синяки, фиолетовые, жёлтые, зелёные, разной степени свежести. На руки человека, который привык бить, но который сам бит так, что это не лечится никакими бинтами. — Бинты у тебя где? — голос Ильи ровный, спокойный, почти деловой. — Кончились, — бурчит Саша, отводя взгляд. Илья поднимается, идёт к шкафу, достаёт с верхней полки коробку. Возвращается, садится рядом, берёт Сашины руки в свои. Тот вздрагивает, дёргается, пытается вырвать. — Не дёргайся, — Илья не повышает голоса. — Будет больно, но потерпи. — Да не надо ничего, я сам... — Ты сам уже всё, что мог, сделал. Теперь я. Илья начинает перематывать. Аккуратно, медленно, стараясь не причинять лишней боли. Саша сначала напряжён, как струна, готовый сорваться в любой момент. Он смотрит куда угодно — на стену, на потолок, на аниме-постеры, — только не на Илью. Не на свои руки, которые кто-то впервые в жизни перевязывает не из чувства долга, не из жалости, а просто потому что... потому что. - Даже не спросишь откуда это?, - наконец говорит Саша. Голос глухой, почти безжизненный. - Ты бы рассказал, если бы хотел. А если не хочу? - Тогда не рассказывай. Илья завязывает узел, отрезает бинт, берётся за вторую руку. Саша смотрит на его макушку, на эти рыжие кудри, которые смешно торчат в разные стороны, на то, как Илья сосредоточенно хмурится, как его длинные пальцы двигаются осторожно и уверенно одновременно. Он никогда не думал, что кто-то будет перевязывать его раны. Никогда не думал, что это будет выглядеть... так.. Илья поднимает голову. Смотрит на Сашу, прямо, открыто, без тени насмешки. Его глаза всё ещё красные, под ними синяки, лицо бледное, но в них есть что-то, от чего Саша чувствует себя голым. Беззащитным. Увиденным. Он отворачивается. Сглатывает. В горле ком, который он не может проглотить, сколько ни старается. Он смотрит в окно, на серое небо, на голые ветки деревьев, и думает: «Какого хрена происходит? Почему этот рыжий придурок не бежит от меня? Почему он сидит и смотрит на меня так, будто я не чудовище?» — Спасибо, — наконец выдавливает он. Слово даётся с трудом, как будто его вырывают из горла щипцами. — За... ну, это. Илья улыбается. Устало, слабо, но искренне. — Всегда пожалуйста, — говорит он и, помедлив, добавляет: — Даже если ты снова будешь козлом. Даже если снова ударишь. Я всё равно перевяжу. — Ты больной, — повторяет Саша, но в его голосе теперь слышится что-то другое. Не насмешка. Поражение. Поражение перед чем-то, что он не может контролировать. Перед добротой, которая не требует ничего взамен. Перед человеком, который отказывается его ненавидеть. Илья заканчивает бинтовать вторую руку, откладывает ножницы, садится на кровать, потому что силы кончаются. Саша сидит на стуле, смотрит на свои перемотанные руки — аккуратно, белыми бинтами, с бантиком, который Илья почему-то завязал на запястье. — Серьёзно? Бантик? — Красиво же, — улыбается Илья. — Ты теперь как подарок. — Я тебя убью. — Не убьёшь. Саша молчит. Смотрит на бантик. На бинты. На свои руки, которые больше не выглядят как руки монстра. И внутри, где-то глубоко, в том самом подвале, куда он годами запирал всё человеческое, что в нём оставалось, скребётся маленькое, тёплое, почти забытое чувство. Он не знает, как оно называется. Не хочет знать. Но оно есть. И, кажется, оно пришло, чтобы остаться. — Выздоравливай, — наконец говорит Саша, поднимаясь со стула. — А то мне надоело быть твоей сиделкой. — Ты уходишь? — В голосе Ильи слышится что-то похожее на тревогу. — Засиделся, — Саша улыбается. Вернее, делает что-то отдалённо похожее на улыбку, надеется, что это сойдёт за проявление нормальных человеческих эмоций. Илья отвечает тем же, той своей мягкой, почти детской улыбкой, от которой у Саши внутри всё переворачивается. Они оба понимают, не произнося ни слова. Понимают, что это всё — и бинты, и бантик, и эта странная, неуклюжая забота — в новинку для Александра. Что он не привык, чтобы его жалели. Не привык, чтобы его лечили. Не привык следить за кем-то во время болезни. Илья не давит, не лезет с расспросами, не пытается обнять на прощание. Просто кивает, укутывается в одеяло и смотрит, как Саша обувается. — Напиши, когда доберёшься, — тихо говорит он. — Ещё чего, — фыркает Саша, но внутри тепло греет. Дверь закрывается. Илья остаётся один, прижимает к груди подушку и думает о том, что, кажется, только что произошло что-то важное. Что-то, что не влезает в привычные рамки. А Саша идёт по пасмурному городу. Осенний воздух пахнет сыростью и увядающими листьями, где-то вдалеке собирается дождь, тяжёлые серые тучи набухают влагой, готовые вот-вот прорваться. Он выкуривает пару сигарет одну за другой, даже не чувствуя вкуса. Просто машинально щёлкает зажигалкой, затягивается, выпускает дым в небо. Пальцы в бинтах кажутся чужими, непривычными. Он смотрит на них и думает: «Дурак. Зачем ты вообще это сделал? Зачем позволил?» Ответа нет. Или есть, но Саша отказывается его признавать. Поднимается на лифте в свой дом. Лифт старый, скрипучий, пахнет чем-то химическим и чужим. Уже из подъезда, ещё до того, как двери открылись, слышно, как срутся родители. Голоса знакомые, въелись в память, в кожу, в каждый нерв. Саша мог бы определить настроение отца по интонации с закрытыми глазами. Сегодня — взрывной. Опасный. Тот самый, после которого что-то обязательно полетит на пол. Что опять не поделили? Кому какая разница. Они всегда что-то не делят. Деньги, время, пространство, право на последнее слово. Саша уже давно перестал вникать в причины. Причины не важны. Важен результат. Он тихо заходит в квартиру, стараясь не скрипеть дверью, не топать, не дышать слишком громко. Снимает обувь, кроссовки ставит в угол, чтобы отец не споткнулся и не нашёл новый повод. Замирает в прихожей, вслушиваясь. — Да он бездельник! — голос отца гремит на всю квартиру — Нихуя не делает, даже по дому не помогает! Шляется весь день неизвестно где, а приходит под ночь! Ты посмотри на него — ублюдок, вечно в телефоне, вечно в наушниках. Из него человек не вырос, выросло чмо! — Он подросток, они все так делают! — мать защищает. Удивительно. Обычно она молчит или поддакивает. Но сегодня, кажется, у неё тоже есть настроение. Или просто накипело. — Нельзя требовать от него того же, что от взрослого мужика! — Конечно, весь в тебя, — отец переключается на неё, и это уже опасно. — Так же шляешься по ночам, да? Тоже не работаешь, тоже сидишь на моей шее? Я один вас всех тащу, один, поняла? А вы — паразиты, сосущие мою кровь! Ссора переходит на крики. Голоса срываются, перекрывают друг друга, слова уже не разобрать, только интонации: злоба, обида, усталость. На кухне что-то бьётся. Тарелка? Чашка? Банка? Саша не видит, но слышит звон осколков об кафель. Знакомый звук. Фоновый шум его детства. Классный трек. Может добавить в плейлист? Ностальгия. За пару быстрых шагов он успевает добраться до коридора, заглянуть на кухню. Навстречу ему идёт отец, даже не обращает внимания на сына. Проходит мимо, задевая плечом, специально или случайно, не разобрать, и хлопает дверью спальни. Саша остаётся в коридоре один. Ну, не совсем один, на кухне мать. Но между ними пропасть. Осколки на полу, холодный воздух и тишина, которая тяжелее любого крика. — Мам? — Саша заходит на кухню, перешагивая через разбитую тарелку. Осколки хрустят под ногами, даже в носках чувствуется. Как-то пофиг. — Что случилось? Мать стоит у раковины, спиной к нему. Плечи напряжены, голова опущена. Она молчит несколько секунд, а потом разворачивается, и Саша видит её лицо. Уставшее, опухшее от слёз, с какими-то новыми морщинами, которых он раньше не замечал. Или не хотел замечать. — Ругаемся, — голос у неё странный — с горечью, с тоской, но и с каким-то ядом, будто она не просто констатирует факт, а обвиняет. Обвиняет его. — Из-за тебя. Саша замирает. Слова врезаются в грудь, как осколки той самой тарелки. — Он прав, знаешь? — продолжает мать, и в её глазах что-то, чего Саша никогда там не видел. Или не хотел видеть. Ненависть? Разочарование? Усталость, перешедшая в жестокость? — Ты ничего не делаешь. Не помогаешь, не учишься, только сидишь в своей комнате и играешь в эти дурацкие игры. Ты нас вообще слышишь? Ты видишь, как мы живём? — Мам, я... — Знаешь, как ты появился, мы стали чаще ругаться. — Она не даёт ему договорить. Слова льются потоком, и каждое следующее больнее предыдущего. — До этого у нас с твоим отцом не было никаких проблем. Жили нормально, спокойно. А потом родился ты, и всё пошло по пизде. Саша молчит. Он не может говорить. Не может дышать. В груди пустота и боль одновременно, как будто кто-то вырвал сердце и положил на его место кусок льда. — Лучше бы ты не рождался, — мать смотрит ему прямо в глаза. Спокойно, ровно, без истерики. Как будто говорит очевидную вещь. — Столько проблем из-за тебя. Столько слёз. Столько денег. Если бы я знала, чем это всё кончится, я бы... Она не договаривает. Не нужно. Саша и так понял. Дальше он не слышал. Звуки приглушились. Губы матери продолжают шевелиться, она что-то говорит, про отца, про деньги, про то, какой он неблагодарный, но Саша не разбирает слов. Только видит её лицо. Чужое. Ненавистное. Родное. От отца он привык слышать подобное. Чуть ли не каждый день. «Чмо», «бездарь», «никому не нужен», «зря я не предохранялся». От отца это было фоном, привычным шумом, который Саша научился отключать, как надоевшую рекламу. Но от матери... От матери он такого не слышал никогда. Да, у них были натянутые отношения. Да, она не защищала его перед отцом. Да, она часто молчала, когда нужно было говорить. Но она была его матерью. Единственным человеком, который иногда, в редкие минуты, интересовался, как у него дела. Спрашивал, поел ли он. Вздыхал, когда он приносил двойки, но не кричал. Она была его последним спасением, последней ниточкой, связывающей его с чем-то тёплым, человеческим, нормальным. Саша иногда защищал её перед отцом. Вставал между ними, когда отец заносил руку. Говорил: «Не трогай её». Получал за это по лицу, но делал снова и снова. Потому что она — мать. Потому что кто-то должен её защищать. И она только что сказала ему: «Лучше бы ты не рождался». Хрупкие, почти не существующие отношения были разрушены всего одной фразой. Не ударом кулака, не бутылкой по рукам. Словами. Обычными, русскими словами, сложенными в предложение. Последний человек, от которого Саша мог получать хоть какую-то поддержку, только что разбил его. Просто уничтожил, ничего не оставив. Александр не помнит, как добрался до комнаты. Ноги несли сами, на автомате, как заведённые. Не помнит, как закрылся, дверь захлопнулась с глухим стуком, щёлкнул замок. Не помнит, как сел на кровать. Телефон выпал из рук, глухо ударился об пол. Саша даже не попытался его поднять. Просто сидел, уставившись в одну точку на полу, на пылинки, на ворсинки ковра, на трещину в плинтусе, которую раньше никогда не замечал. Неужели настолько похуй? Вопрос повисает в голове, как заноза. Собственному отцу. Собственной матери. Единственным людям, которые по идее должны любить тебя просто за то, что ты есть. Даже не за что-то, а вопреки всему. Что уж говорить про других? Про одноклассников, которые смотрят и не видят. Про учителей, которым плевать. Про Сатира и Славу, которые, конечно, друзья, но у них свои жизни, свои проблемы, и они не обязаны тащить на себе чужой груз. Снова один. Один в этом мире, в огромном, холодном, равнодушном мире, где никто никому ничего не должен. Где каждый готов лишь кинуть колкость и унизить, потому что так проще, так безопаснее, так привычнее. Саша смотрит на свои руки, на белые бинты, которые Илья так аккуратно намотал всего пару часов назад. На дурацкий бантик, который тот завязал на запястье. Он старается вспомнить. Вспомнить, как Илья писал ему: «Простудишься, дурак.». Вспомнить, как смазливыш перебинтовывал его руки, осторожно, нежно, будто боялся сделать больно даже прикосновением. Вспомнить, как тот сидел на корточках перед стулом и смотрел снизу вверх, без страха, без осуждения, просто с какой-то дурацкой, неуместной верой в то, что Саша не чудовище. Но эти воспоминания больше не вызывают никаких эмоций. Ничего не вызывает эмоций. Вообще. Ни тепла, ни злости, ни раздражения, ни благодарности. Только пустота. Бесконечная, липкая, высасывающая всё живое. «Отключился, — констатирует Саша. — Молодец, Саша. Научился-таки отключаться от всего. Даже от хорошего. Даже от того, что могло бы спасти». Он сидит так, не двигаясь, не думая, не чувствуя, неизвестно сколько. Время теряет смысл, когда внутри ничего не происходит. Мир за окном темнеет, зажигаются фонари, где-то лают собаки, сигналят машины. А Саша сидит и смотрит в пол. Он очнулся, только когда время на часах перевалило за два часа ночи. Электронные цифры светятся в темноте мертвенно-зелёным, 02:17. Он просто втыкал в одну точку пять, шесть, семь часов? Может, больше? Он не помнит. Не хочет помнить. Только сидел и размышлял ни о чём. Или обо всём сразу. Или о том, что жизнь - это дерьмо, а люди — ещё хуже. И что единственный человек, который протянул ему руку, тот, кого он сам же чуть не изуродовал. И что мать, которая родила его, сказала, что лучше бы он не рождался. Ирония, блять. Комедия. Наверное, нужно лечь спать? Может быть. Другого варианта всё равно нет. Не звонить же Илье в два ночи, чтобы пожаловаться на жизнь. Не плакаться же в плечо Сатиру. Не идти же на кухню, где мать, наверное, всё ещё сидит и молча пьёт чай, стараясь не встречаться с ним взглядом. Саша не переодеваясь ложится на кровать, прямо в джинсах, в кофте с длинными рукавами, которую так и не снял. Ему всё равно. Он смотрит в потолок, на котором играют тени от проезжающих машин, и ждёт, когда провалится в сон. Благо, сон приходит быстро. Не потому что он устал. А потому что организм наконец сжалился и отключил сознание, чтобы не мучиться больше. Или, наоборот, чтобы помучить — снами. Саша проваливается в темноту без всяких сновидений, только тишина и пустота. И в этой пустоте — никого. Ни отца, ни матери, ни Ильи. Только он сам. И это, пожалуй, самое страшное. Потому что быть одному — это нормально. Привычно. Безопасно. Но почему тогда так больно?