От ненависти до тошноты

Следующий их день проходит весьма скудно. Если бы Сашу попросили описать его одним словом, он бы сказал: «заебато». Два слова: «полный пиздец». Три: «я хочу домой». Они возвращаются в лагерь только к ужину. Идти обратно заёбывает всех — от учителей до самых стойких туристов, которые на спор готовы были ночевать в лесу ещё неделю. Дорога занимает полтора часа, может, даже чуть больше. Ноги гудят, спина болит, рюкзаки кажутся весом в тонну. Саша чувствует себя так, как не чувствовал никогда до этого. И это пугает. Почему-то настроение после вчерашнего неимоверно поднялось. Он идёт, смотрит под ноги, перешагивает через коряги и думает о том, как Илья прижимал его к дереву. Как кричал. Как смотрел. Как обнимал потом, под одеялом, в их маленькой палатке. «Что за херня? — мысленно ругает себя Саша. — Ты что, влюбился, как девчонка? Ты — каменная стена. Ты — мудак с пачкой сигарет вместо сердца. У тебя не может быть настроения. Ты ненавидишь всех, включая себя». Но настроение было. И это бесило. Илья больше не ощущался как надоедливая заноза или маленький комарик под ухом, который пищит и так и норовит, чтоб его прихлопнули. Нет, сейчас всё было совсем по-другому. Саша старался быть одновременно и рядом с Ильёй, и подальше от него, потому что, стоило ему подойти, как странное тёплое чувство внутри било тревогу. Сердце начинало колотиться быстрее, ладони — потеть, а язык — заплетаться. «Господи, — думал Саша, глядя на Илью со спины. — Я превращаюсь в сопливого подростка. Мне семнадцать лет, я не должен краснеть при виде мальчика». Но Илья казался неимоверно красивым. Словно вышел с обложки журнала, который Саша никогда бы не купил и даже не посмотрел бы в сторону, но сейчас готов был рассматривать эту обложку часами. Кудри, разметавшиеся по плечам. Веснушки,. глаза — серые, огромные, с длинными ресницами. Тонкие пальцы, сжимающие лямки рюкзака. Шея — изящная, с выступающим кадыком, который хотелось... Саша одёрнул себя. Резко, больно, мысленно. «Прекрати, — приказал он себе. — Прекрати, блять. Он — твой одноклассник. Он — парень. Он — не для тебя. Ты — не для него». Но при воспоминании о вчерашнем, о том, как Илья сжимал его ворот, как прижимал к дереву, как кричал — «Ты, блять, чем думал?!» — Саша чувствовал, что его щёки начинают гореть. Еле-еле, почти незаметно, но он это чувствовал. Щипало кожу, разливалось тепло от шеи до ушей. Похуй кто для кого. Посрать на "традиционные ценности", похуй. И это пиздец новое для него. --- Стоило им прийти обратно в корпус, как Сашка сразу, самый первый, поплелся в душ. Он даже рюкзак бросил — дотащил его до кровати, скинул на пол и пошёл, почти побежал, потому что не очень уж ему хотелось продолжать вонять костром и лесом. Хотелось поскорее переодеться, смыть с себя всю эту грязь, стереть память о палатках, о хвойных иголках на спальнике, о том, как он прижимался к Илье, как идиот, под одеялом. «Смою, — думал он, заходя в душевую. — Смою всё. И запах, и воспоминания, и эти дурацкие чувства. Выйду чистым, как новенький. И сделаю вид, что ничего не было». Он разделся, включил воду, горячую, почти обжигающую. Встал под струю, застонал от удовольствия. Вода лилась на голову, на плечи, на спину, смывала усталость, грязь, страх. Пар наполнил душевую кабинку, стало трудно дышать, но Саше было хорошо. Он стоял, намывал себя — сначала тщательно волосы, дважды, шампунем. Потом — чуть ли не до красна тёр себя мочалкой, стараясь оттереть весь этот лес из пор. Вода стекала по телу, серая от грязи, и Саша смотрел, как она уходит в слив, и чувствовал, как вместе с ней уходит и вчерашнее напряжение. «Хорошо, — подумал он, закрывая глаза. — Просто хорошо. Без подтекста. Без чувств. Просто горячая вода и чистое тело». Он выключил воду, стряхнул с волос воду, отодвинул шторку. Смотрит в пол — дабы не подскользнуться плитка скользкая, убиться можно, а умирать голым как-то несолидно. Поднимает взгляд. — ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ!? Саша от неожиданности подпрыгивает на месте. Прямо на месте, как ужаленный, как блоха, как герой фильма ужасов, которого застали врасплох. Сердце бухает куда-то в пятки, потом подскакивает к горлу, потом начинает колотиться. Перед ним стоит Илья. В душевой. Пока Саша голый. Что за блядство!? Саша делает шаг назад, вжимается в холодную плитку, чувствует, как стыд заливает лицо краской. Он никогда в жизни так не краснел. — Извращенец! — орёт он, и голос срывается на высокие тона. — Ты что, подглядываешь!? Какого хуя! — Нет-нет! — Илья судорожно пытается оправдаться, машет руками. Лицо у него красное, как помидор, глаза бегают, он сам выглядит так, будто его поймали на месте преступления. — Ты не так всё понял, конечно нет! Мы с Сатиром и Славой открыли колу, а она чуть не бомбанула у меня в руках! Всё теперь липкое! Я зашёл просто руки помыть! Я не специально! Саша смотрит на его руки. Действительно, липкие. На футболке — тёмное пятно, прилипло к торсу, рисует мышцы, которых, казалось бы, у Ильи нет, но почему-то проступают. «Не смотри, — приказывает себе Саша. — Не смотри на его торс. Смотри в глаза. В глаза, блять! В глаза — безопасно». Но глаза — не безопасно. В глазах — паника, смущение и что-то ещё. Что-то, что Саша не хочет видеть. Илья явно только зашёл, хотел быстренько сполоснуть руки, уйти, но услышал, как Саша выключил воду, и замер на месте, ожидая своей «казни». И дождался. Взгляд Ильи перемещается с лица Саши чуть ниже. Неосознанно, наверное. Скользит по шее, по ключицам — выступающим, покрытым каплями воды. По груди — бледной, не слишком мускулистой, но с чёткими контурами. По животу — плоскому, с небольшой дорожкой волос, уходящей ниже. Саша замечает этот взгляд. Чувствует его, как физическое прикосновение. По коже бегут мурашки — не от холода, потому что в душевой тепло. От чего-то другого. Илья пугается, понимает, что его застукали. Резко поднимает взгляд вверх, смотрит на Сашино лицо, в глаза. Потом краснеет ещё сильнее, кажется, сейчас из него пар пойдёт. Но не может удержаться. Он вновь смотрит вниз. На член Саши. — Чего уставился, извращенец!? — Саша чувствует, как голос его предательски дрожит. — Член никогда не видел!? Он слышит смех за стенкой. Громкий, раскатистый, узнаваемый. Сатир. Конечно, Сатир. Их прекрасно слышно снаружи, в комнате, где Сатир и Слава уже, наверное, катаются по кроватям от смеха, утирая слёзы. — Как я мог забыть, что у тебя пизда, а не хуй, пидорас! — продолжает Саша. Ругается он скорее для себя, чем по-настоящему. Просто чтобы заполнить тишину. Просто чтобы не сорваться. Просто чтобы не думать о том, как Илья на него смотрит. А смотрит он заворожённо, как на чудо света. Как будто видит такое впервые. Что, впрочем, возможно. Илья — мальчик-отличник, паинька, может, он и правда никогда не видел чужого члена. Только в учебнике по биологии. Он же наверное даже порнуху не смотрит! Саша хватает ближайшее полотенце и прикрывается им, обматывает вокруг бёдер. Быстро, как пожарный, который тушит огонь, только здесь пожар у него снизу и на лице. Боже, какой сюр — Я... э... я.. — Илья не может выдавить ни слова. Открывает рот, закрывает, снова открывает. Кадык ходит ходуном, щёки горят, уши — тоже, даже шея покраснела. Он выглядит так, будто его только что окатили ведром кипятка. Саша буквально выталкивает его из ванной комнаты — хватает за плечо и толкает к выходу. Не больно, но настойчиво. Какого, блять, хуя?! Что это было? Впрочем, они оба делают вид, что ничего не произошло. Саша одевается быстро, натягивает джинсы, футболку, кофту — ту самую, чёрную, которую Илья вернул, а потом снова надел, и снова снял, и снова... Короче, кофта уже не помнит, чья она. Саша сушит волосы полотенцем, смотрит в зеркало. Из зеркала на него смотрит красный, взъерошенный, с горящими глазами парень. «Ты влип, — говорит ему отражение. — Влип по самые яйца». — Заткнись, — бормочет Саша зеркалу. — Я знаю. Выходит в комнату. Илья сидит на своей кровати — руки на коленях, взгляд в пол. Щёки всё ещё розовые, но уже не такие яркие. Саша садится на свою кровать, закидывает ногу на ногу, пытается выглядеть невозмутимо. Ничего не произошло. Ничего, блять, не произошло. Просто Илья зашёл в душ, пока он был голый, и уставился на его член. Абсолютно нормальная ситуация. В мужской дружбе это обычное дело. Правда? Сатир и Слава не упускают и секунды, чтобы не подколоть. — Ну чё, Илюха, — Сатир подкрадывается к ни в чём не повинной жертве как коршун. Ухмылка до ушей, глаза хитрые, как у лиса в курятнике. — У него большой, м? М? Илья не поднимает головы. Краснеет снова, мгновенно, как лампочка. — Да вы задолбали. — А ты чего в душевой делал? — Слава подключается, встаёт рядом с Сатиром, скрещивает руки на груди. — Горел желанием увидеть Сашу без одежды? — Я колу пролил, ты же сам знаешь! — Колу, — протягивает Сатир с сомнением. — Ага, конечно. Колу. А может, ты специально ждал, пока он помоется? — Да пошли вы! Илья встаёт, хватает подушку и кидает в Сатира. Тот ловит, ухмыляется ещё шире. — А уже примерял на себе? — спрашивает он, — вдруг не влезет. — Я тебя убью! — Илья встаёт, делает шаг вперёд. — Убьёшь? Кто тогда будет пялиться на Сашу в душе? Саша сидит, смотрит на эту картину и думает: «Это мои друзья. Это мои ёбаные друзья. Я сам их выбрал. Сам принял в свою жизнь. Вот она — расплата». Он хочет сказать что-то едкое, послать их всех нахуй, но язык не поворачивается. Потому что внутри — всё ещё тепло. Потому что, когда Сатир сказал «а уже примерял на себе?», его сердце сделало кульбит. Потому что он представил, как Илья примеряет... и ему понравилось. «Больной, — думает Саша. — Ты больной на всю голову. Тебе нужно к психологу. Или к психиатру. Или сразу в морг». Ужин проходит в напряжённой атмосфере — кто-то смеётся, кто-то шушукается, кто-то бросает взгляды в сторону Саши и Ильи. Саша ест гречку с тушёнкой, смотрит в тарелку и делает вид, что ему плевать. Илья сидит рядом и ковыряется в еде больше, чем ест. Сатир то и дело посылает им воздушные поцелуи. Слава строит глазки. Кокошка, который сидит за соседним столом, поднимает большой палец. Он то откуда знает блять. Вечером, после ужина, Саша уже хочет просто прийти и улечься в кровать. Мечтает о подушке, об одеяле, о тишине и темноте. Только бы никто не трогал. Только бы не лезли с разговорами. Только бы Илья не сидел рядом с этим своим взглядом, от которого у Саши подкашиваются ноги. Но не тут-то было. Заваливается Кокошка с друзьями — целая делегация, ОПГ, человек пять. Саша тяжело вздыхает так, что слышно, наверное, в соседнем корпусе. — Пацаны, погнали к нам, затусим, в игры поиграем, у меня есть, — Кокошка размахивает колодой, как знаменем. Саша полностью прячется под одеялом. Заворачивается в кокон, как гусеница, которая хочет стать бабочкой и улететь от этой всей социальной хуйни. «О боже, — молит он мысленно. — Дайте поспать, пожалуйста. Неужели все эти люди выспались, лёжа на твёрдых камнях и шишках? Они самоубийцы. Они психопаты.» — Сааааняяяя, пойдем, — Сатир уже стоит у его кровати. Саша чувствует это по тяжести взгляда, даже не выглядывая из-под одеяла. — Пойдём, будет весело. — Боже, да ты стебешься надо мной! Идите, я отсыпаться, — голос Саши звучит глухо, из-под одеяла. — Я четыре часа спал прошлой ночью. Четыре, блять! Я в гробу видал такие развлечения! — Саш, мы тебя любим, но ты идёшь с нами, — Слава подходит к его кровати. — Добровольно или принудительно. Выбирай. — Принудительно — это как? — Это как сейчас. Саша старается прикрыться одеялом, отвернуться к стенке, сделать вид, что его нет в этой реальности, но не тут-то было. Несколько рук хватают его за одеяло, за ногу, за плечо, подхватывают, прям вместе с одеялом. Стаскивают с кровати. Сатир и ещё каких-то два друга Кокошки буквально тащат его из комнаты. Ноги волочатся по полу, одеяло сползает, футболка задирается, открывая живот. — Нет! — орёт Саша, пытаясь вырваться. — Изверги! Помогите, насилуют! Насилуют, блять! Он дрыгается, вертится, пытается укусить чью-то руку, но его держат крепко. Очень крепко. У этих уродов, видимо, практика похищения людей была — всё отработано до автоматизма. — Насиловать тебя потом будут, — вставляет какой-то парень с длинными белыми волнистыми волосами. — Ага, Илья, — добавляет Сатир. Саша ничего не может поделать. Это какое-то надругательство над ним, над его жизнью, над его свободой выбора. Чёртов Илья, чёртовы друзья, чёртов лагерь. Но ничего не остаётся. Его приносят через весь коридор, и это унизительно, когда тебя несут на руках, как мешок с картошкой, мимо других комнат, мимо открытых дверей, откуда выглядывают любопытные головы. Его усаживают на пол в комнате, из которой он пару дней назад героически спасал Илью. Та самая комната Кокошки, где всё начиналось. Где было аниме, и футболка во рту, и яблоко, и тот дурацкий поцелуй. «Замыкается круг, — думает Саша, лёжа на полу, завернутый в одеяло, как шаурма. — Я вернулся на место преступления. Скоро меня начнут пытать картами на желания». — Во что хоть играем? — спрашивает он, сдаваясь. — В дурака, на желание можно, — Кокошка уже раздает всем по шесть карт. Руки у него ловкие, карты летают, как в казино. Саша закатывает глаза. Кажется, он уже знает, чем всё это закончится. Чем всегда заканчиваются игры на желание в компании, где есть двое парней, которые «случайно» поцеловались, а потом «случайно» оказались в душе вместе. Они сидят в кругу. Саша — в центре заговора, который против него строят все. Справа — Илья, который всё ещё красный и старательно смотрит в карты, на свои шестерки и семерки, на что угодно, только не на Сашу. Слева — Сатир и Слава — эти двое уже обмениваются взглядами, полными зловещих замыслов. Дальше — Кокошка – главный организатор этой вакханалии, тот самый парень с белыми волосами (его зовут, кажется, тоже Саша, но Саша не уверен), другой пацан, лысый, очень сильный, судя по всему. Вроде Данила, и еще какой-то, Кокошка обращается к нему на "Леша". Возможно, это его имя. Господи, кто все эти люди? Саша знает их всех, ну, в том смысле, что видел в коридоре и здоровался пару раз. Но сейчас они сидят в кругу, и все смотрят на него, и все что-то задумали. — Правила простые, — объясняет Кокошка. — Каждый раунд проигравший выполняет желание победителя. В рамках разумного. — А что значит «в рамках разумного»? — уточняет Саша, подозревая, что у всех разное понимание разумности. — Ну, — Кокошка задумывается. — Ничего криминального. Ничего такого, что могло бы нас посадить. — Это не обнадёживает. — Расслабься, Саш, — Сатир хлопает его по плечу. — Мы тебя не убьём. — Спасибо и на том. Игра начинается. Саша — не игрок. Он вообще предпочитает не участвовать в том, где можно проиграть. Но карты ходит по кругу, падают на пол, кто-то смеётся, кто-то ругается. Илья проигрывает в первом же раунде, Саша краем глаза видит его карты, там и правда шестерки и семерки, полный провал. Победитель — Слава. Он смотрит на Илью, ухмыляется, и Саше это не нравится. — Желание, — говорит он. — Расскажи всем, что ты делал в душевой с Сашей. Тишина. Гробовая. Илья краснеет мгновенно — от шеи до корней волос. Щёки становятся цвета помидора. — Я ничего не делал! — оправдывается он. — Я руки мыл! — И долго ты их мыл? — Сатир подаёт голос. — Минуту! — А член Сашин — тоже минуту? По комнате разносится хохот. Саша вскакивает. Почти. Пытается, но Слава удерживает его за плечо. — Я убью кого-нибудь, — сообщает Саша в пространство. — Не знаю кого, но кого-то убью. Прямо сейчас. Этой колодой карт. — Играем дальше, — объявляет Кокошка, раздавая карты. — Саш, не кипятись. Ты ещё выиграешь. — Я не выиграю. Я в карты не играл толком. — Вот и повод научиться. Следующие полчаса — это цирк. Не тот, куда ходят с детьми и едят сахарную вату. Тот, где клоуны бьют друг друга, а зрители рыдают от смеха. Проигрывает парень с белыми волосами. Ему сразу же прилетает задание: постучать в учительскую комнату и сразу убежать. И, бляха, он это выполняет! Он правда стучит, бежит обратно, несколько раз спотыкается, но, благо, остается незамеченым. Далее идут глупые задания типа: крикнуть в коридоре "хуй", изобразить макаку, нассать в раковину, Саша ни разу не проиграл, но и не выиграл. В какой то момент ему даже начала нравиться эта игра. ___ – Ты должен запереться в шкафу с Ильёй и просидеть там десять минут. — Нет, — Саша встаёт, но его снова усаживают. — Игра есть игра, — напоминает Слава. — Ты сам согласился. — Я не соглашался, меня принесли! — Технически — согласие подразумевалось. Саша смотрит на Илью. Илья смотрит на Сашу. В их взглядах — паника, смущение и что-то ещё. Что-то, что Саша чувствовал вчера, когда Илья впечатал его в дерево. Выбора не остаётся. Это какой-то бред, а не желание. Кто на полном серьёзе будет загадывать такое двум парням? Сесть в шкаф, закрыться и просидеть там десять минут. Без телефонов, без света, без возможности сбежать. Как в каком-то психологическом эксперименте, только без добровольного согласия и подписи. Слава будет. Конечно, Слава. — Вы серьёзно? — Саша смотрит на друга так, будто тот только что предложил им с Ильёй прыгнуть с моста. — Ты реально хочешь нас засунуть в шкаф? На десять минут? Мы тебе кто блять? — Вы — проигравшие, — Слава пожимает плечами. — Игра есть игра. Я загадал желание. Вы выполняете. Правила не обсуждаются. — Это жестоко, — подаёт голос Илья. Он сидит на полу, поджав колени, и выглядит так, будто его только что приговорили к смертной казни. — Жестоко — это заставить вас целоваться, — философски замечает Сатир, который уже приготовил тумбочку для подпирания двери. — А шкаф — это романтично. Тесно, темно, вы будете дышать друг другу в лицо. Это сближает. — Я тебя сближу с радиатором, если ты не заткнёшься, — Саша сжимает кулаки, но внутри уже всё плывёт. Потому что он знает: спорить бесполезно. Эти двое, и примкнувший к ним Кокошка, который сейчас держит телефон и снимает всё это на камеру, не отступятся. У них на лицах написано: «Мы ждали этого весь день». Саша вздыхает так глубоко, что, кажется, выдыхает всю душу. Подходит к шкафу. Открывает дверцу. Внутри темнота и запах старого дерева, пыли. Шкаф, мягко говоря, тесный. Настолько, что там и одному тяжело поместиться — колени будут упираться в противомположную стенку. «Идиоты, — думает Саша. — Полные идиоты. Они нас засунут туда, а потом снимут на видео, как мы оттуда выползаем, и выложат в группу класса с подписью "Два гея потрахались в шкафу"». — Ну давай, я первый, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Получается так себе. Он залезает внутрь. Садится на дно, поджимает ноги, оставляя немного места Илье. Только сейчас понимает, насколько здесь мало пространства. Буквально несколько сантиметров свободного пола. Это даже не шкаф — это гроб на двоих. «Какое-то бредовое задание, — думает Саша, пока Илья залезает вслед за ним. — Нихуя не смешное. Кто вообще придумывает такие игры? Кому в голову приходит мысль "а давайте закроем двух парней в шкафу"? Психопатам, вот кому». Илья втискивается рядом. Трется плечом о плечо, коленом о колено, бедром о бедро. Это слишком много прикосновений. Слишком много чужого тела, чужого тепла, чужого дыхания. Дверь шкафа не только закрывается, но и подпирается чем-то тяжелым снаружи. То ли двумя тумбочками, то ли ребята вовсе придвинули кровать. — Эй! — Саша толкает дверцу, но та не поддаётся. Ни на миллиметр. — Этого не было в договоре! — Десять минут, пацаны! — голос Сатира звучит приглушённо, через толщу дерева. — Расслабьтесь, получите удовольствие! — Какое удовольствие, идиот!? — Не кипятись, Саня, — это уже Слава. — Время пойдёт быстрее, если вы начнёте общаться. Поговорите о жизни. О чувствах. О том, какие у вас красивые глаза в темноте. — В темноте нихуя не видно! — Вот и отлично, значит, не увидите, как вы краснеете! Саша чертыхается, пинает стенку шкафа, без толку — нога застревает в чьей-то одежде. Рядом сопит Илья. Тоже, наверное, пытается что-то сделать, но только мешается. — Черти... — бормочет Саша, откидываясь на стенку. Темнота давит. Места ничтожно мало. Настолько мало, что ноги затекают уже через минуту. Илья дышит где-то рядом, часто, нервно. Саша чувствует его дыхание на своей щеке, на шее, на плече. «Нормально, — думает он. — Всё нормально. Просто десять минут. Десять минут — это шестьсот секунд. Я могу. Я всё могу». Он пытается выпрямить ноги, хотя бы чуть-чуть, чтобы размять затёкшие мышцы. Делает осторожное движение, отодвигается, пытается найти пространство... И случайно делает подножку Илье. Кудряшка не ожидает подвоха, теряет равновесие, вскрикивает, хватается за воздух и буквально падает на Сашу сверху. Он не такой уж и большой, но достаточный, чтобы Сашка кряхтел. — Блять, Илюха, слезай давай! — Саша пытается помочь Илье встать, но в темноте руки только мешают. Куда ни ткни, то локоть, то колено, то голова. Получается очень-очень хуёво. — Сань, я пытаюсь, правда, — в голосе Ильи паника. Он упирается коленом в поиске опоры, тыкается куда-то, шарит руками. Его колено давит. Сильно. Больно. Приятно. Прямо в промежность Саши. Саша застывает. Всё тело деревенеет. Он чувствует, как кровь отливает от головы и приливает куда-то в другое место, очень быстро, очень настойчиво, очень некстати. «Нет, — думает он. — Нет, нет, нет. Только не сейчас. Только не здесь. Только не с ним». Но тело не слушается. Тело живёт своей жизнью. Колено Ильи упирается прямо в пах — в член, блять. Кажется, сам Илья этого нихуя не заметил, он всё ещё пытается встать, перемещается, находит новые точки опоры. Но вот Саша не только заметил, но и почувствовал всеми органами чувств: и давлением, и теплом, и тем, как низ живота начинает гореть. Саша полностью под Ильёй. Илья нависает сверху, сжимает его плечи, прижимает к стенке шкафа. В темноте их лица почти соприкасаются. — Слушай, — выдыхает Илья, когда очередная попытка встать проваливается. — Может, мы уже так останемся, а? Я только хуже делаю. С каждым разом всё хуже и хуже. — Да... да, конечно... — Саша вдыхает через плотно зажатые зубы. Дыхание Александра становится тяжёлым, учащённым. Ему стыдно признавать, но ощущения внизу пиздецки приятные. Стыдно, противно, неправильно, но приятно. Как будто внутри зажгли спичку, и она горит, и греет, и больно, и хочется ещё. Саша невольно издаёт тихий звук, почти стон, почти скулёж, но прикрывает его кашлем. Искусственным, натужным, но, кажется, Илья ничего не заметил. — Саш, ты в порядке? — голос Ильи — встревоженный, мягкий. От этого голоса внутри всё переворачивается. «Я, блять, пиздец не в порядке, — думает Саша. — У меня стоит на тебя в шкафу. У меня, блять, член твёрдый, а ты на мне сидишь. Я в полном, тотальном, абсолютном не в порядке». — Да, да, всё путём, — выдавливает он. — Нам осталось пролежать так минут семь, наверное. Семь минут. Семь минут ада. Семь минут, в течение которых Саша будет чувствовать, как его член постепенно твердеет, наливается кровью, упирается в ширинку, в джинсы, в колено Ильи. Губы Ильи в темноте кажутся всё более и более манящими, притягательными. Абсурд. Саша хочет прикусить себе язык, просто чтобы отвлечься. Не помогает. Он чувствует, как сильно пылают его щёки. Как жар разливается по груди, по шее, по ушам. Когда Илья в очередной раз дёргается и давит сильнее — случайно или нет, Саша уже не знает, — он еле сдерживает хрип. «Если я скажу сейчас ему об этом, — думает Саша, — он завизжит как маленькая школьница. Наверное... Наверное, не завизжит. Возможно, Илья уже не такой невинный, каким кажется. Саша уже ни в чём не уверен». — Это всё такой бред, — рассуждает вслух Илья, видимо, чтобы заполнить тишину. — Так глупо. Они могли загадать что угодно, но вот зачем им это? Скажи. Мне кажется, они преследуют какую-то цель. «Клянись нахуй, да что ты говоришь», — мысленно отвечает Саша. — Не думаю, — говорит он вслух. Голос звучит ровно — чудо. — Это загадал Слава. У него те ещё проблемы с головой. Он как что высрет, потом стыдно за него становится. Я не удивлюсь, если они с Сатиром уже успели прибухнуть где-нибудь до этой игры. — Да, ты прав, — Илья кивает. Саша чувствует, как шевелятся его волосы — щекочут лоб. Вновь повисает неловкая тишина. Саша не знает, что говорить, да и не хочет. Любое сказанное им слово имеет риск превратиться в стон. Илья тоже молчит и, наверное, смущается. А может, нет. Может, Илья тоже чувствует? Может, у него тоже?.. Саша отгоняет эту мысль, как назойливую муху. Не время. Не место. Не Илья. — У тебя член встал? — голос Ильи — спокойный, будничный. Как будто он спросил «который час?». Саша давится кашлем. Это было последнее, что он ожидал услышать от этого маленького мальчишки, который, как Саша думал, даже не знает таких слов. Илья — паинька, отличник, сын маминой подруги. А он спрашивает про стояк. В шкафу. В темноте. Как будто это норма. — Что? — выдыхает Саша. — Я спросил, у тебя встал? — Илья не двигается. Саша не видит его лица, но чувствует, как тот смотрит. Прямо в глаза, хотя кроме темноты там ничего нет. — Я... чего? — Саша забывает, как говорить. Язык прилипает к нёбу, в горле пересыхает. — Я чувствую. Саша хочет провалиться сквозь землю. Сквозь пол. Сквозь фундамент, через ядро планеты и выйти с другой стороны, там, где никто не знает, что у него стояк на Илью. Наступает пауза. Саша слышит, как стучит его сердце. — У тебя тоже? — вопрос вырывается сам собой. Саша не хотел его задавать. Рот предал его. — Может быть, — тихо отвечает Илья. — А может, и нет. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты получишь. Саша сглатывает. Горло сухое, как в пустыне. Этот рыжий оказывается тем еще маньяком. Почему он такой спокойный? Такой серьёзный? Он не жмется и не ноет, как в первое время их знакомства. Саша чувствует некую власть в словах одноклассника. Это заводит еще больше. Внезапно дверь шкафа открывается. Свет яркий, режущий глаза, ударяет по лицу, и Саша моргает, ничего не видя. Но тело работает быстрее мозга. Он буквально пулей вылетает из шкафа, отталкивает кого-то, Кокошку, кажется, не глядя, не соображая, не чувствуя ничего, кроме одного желания — бежать. — Саша, ты чего? — голос Сатира звучит где-то сбоку, но Саша уже не слышит. Он бежит. Спотыкается о порог, почти падает, хватается за косяк, мчится по коридору, мимо чужих комнат, мимо открытых дверей, мимо людей, которые что-то кричат ему вслед. Боже, боже, боже, боже, боже, боже. Какой позор. Какой, блять, позор. У него встал член. Не просто встал, а на Илью. На, блять, Илью. На мальчика. На своего друга. На человека, который два месяца назад был просто бесячим одноклассником. Саша выбегает на улицу, холодный воздух обжигает лёгкие, и это почти помогает. Почти отрезвляет. Он забегает за корпус, туда, где темно, где никто не ходит, где можно прислониться к холодной стене и попытаться успокоиться. Руки дрожат, он достаёт сигарету, подносит зажигалку, не попадает с первого раза, со второго тоже. Третий — огонёк вспыхивает, разрывая темноту. Саша затягивается. Глубоко, до горечи в горле. Дым выходит вместе с паром, от холода, смешивается, клубится, улетает в ночное небо. — Так, — говорит он себе вслух. — Так, так, так. Саша, думай. Думай, блять. Что мы имеем? Он загибает пальцы, хотя в темноте всё равно не видно. Первый. У тебя встал член на твоего одноклассника. Не на девушку, не на красивую картинку в интернете. На Илью. Кудрявого. Веснушчатого. С большими глазами. Второй. У тебя встал на того, кого ты ненавидел ещё месяц назад. Два месяца назад ты был готов его придушить. Три — даже не знал, как его зовут. А теперь у тебя стоит, когда он сидит у тебя на коленях в шкафу. Третий. Он вообще не такой, как ты. Слишком добрый. Слишком открытый. Слишком оптимистичный. Слишком красивый. Слишком... «Слишком красивый, блять! — Саша мысленно бьёт себя по лицу. — Не туда! Соберись, тряпка!» Четвертый. Что теперь о тебе подумает Илья? Он перестанет с тобой общаться. Испугается. Подумает, что ты хочешь его изнасиловать, не дай бог. Скажет всем, что ты извращенец. Что ты больной. Что ты... Саша замирает. Сигарета застывает в воздухе. Пятый. Ты потеряешь своего... своего... своего единственного... Слово не идёт. Застревает в горле. Как крик, который он никогда не выпускал наружу. Как всё, что он чувствует последние несколько дней, но отказывается признавать. Друг. Он собирался сказать «друг». Во-первых, с какого хуя и как давно его ебёт, что о нём думают люди? Саша всегда плевал на чужое мнение. Всегда. Ему было наплевать, что о нём говорят учителя, одноклассники, соседи, даже собственные родители. Он — каменная стена. Он — бетонный блок. Он — человек, которому всё равно. Но на Илью — не всё равно. Во-вторых. Он только что сам себе признался, что Илья — его друг. Но разве на друзей встают члены? Разве друзья краснеют, когда друг смотрит на них? Разве друзья представляют, как целуют друг друга, когда сидят в шкафу? «Нет, — отвечает внутренний голос. — На друзей не встаёт. Только на тех, кто больше, чем друг. Только на тех, кто...» — Заткнись, — говорит Саша вслух. — Заткнись, блять. Тяжёлый мыслительный процесс прерывает знакомый до боли голос. Тот самый. Который вызывал у Саши раздражение месяц назад, а теперь вызывает мурашки по коже. — Саша? Саша, ты тут? Саша вздрагивает. Думает, куда можно спрятаться? За мусорный бак? Под крыльцо? В кучу листьев? Но выхода нет. Илья уже стоит здесь, метрах в пяти, его силуэт вырисовывается в темноте. Он уже нашёл его, уже разговаривает с ним. Александр прикрывает нижней частью кофты свой пах. Для приличия, хотя возбуждение уже начало спадать, но мало ли. — Саш, ты куда убежал? — Илья подходит ближе. Останавливается. В голосе не злость, не брезгливость, не ужас. Только беспокойство. Только тепло. «Почему он не ругается? — думает Саша. — Почему не боится? Почему не убегает? Я же... у меня... в шкафу... Я чуть не...» — Саш, — Илья делает ещё шаг. — Это абсолютно нормальная реакция организма. Ты чего так испугался? И правда. Саша задумывается. Пытается найти причину своего страха. Ну, встал его член и встал. С кем не бывает? У парней это случается постоянно: утром, вечером, в неподходящие моменты. Ну узнали бы друзья, поржали бы, и что дальше? Через неделю забыли бы. Но нет. Дело тут в другом. Саша искренне испугался, что Илья отвернётся от него. Посчитает мерзким, идиотом, ебучим извращенцем. Такая глупая причина. Такая простая. Такая... Саша боялся потерять Илью. Осознание пронизывает насквозь. Как холодная вода. Он. Боялся. Потерять. Илью. — Саш, — Илья подходит ещё ближе. Теперь между ними полшага. Сладкий запах Илюши смешивается с сигаретным дымом, с холодным ночным воздухом. — Ты чего молчишь? Саша открывает рот, чтобы сказать что-то умное, что-то колкое, что-то в стиле «отвали, я просто покурить вышел». Но не успевает. Потому что Илья уже лезет обниматься. Он такой тактильный на самом деле. Саша замечал это раньше: как Илья трогает его за рукав, за плечо, за руку. Как любит сидеть близко, даже когда можно сесть далеко. Как прижимается в палатке, как обнимал в лесу. Ему нужно это — прикосновения, тепло, близость. А Саша... Саша не против. И это самое страшное. Чужие руки обвивают вокруг талии. Притягивают к себе. Крепко, уверенно, так, будто Илья боится, что Саша снова убежит. — Саш, — Илья утыкается носом ему в плечо. Дышит часто, но ровно. — Че у тебя так сердце бьётся? Саша чувствует. Левая сторона груди, там, где сердце колотится как бешеное. Туда-сюда, туда-сюда, как птица в клетке. Он надеялся, что Илья не заметит. Но тот чувствует всё через ткань кофты, через их тела, через эту одежду. И не сказать же Илье, что всё это из-за физической близости с ним. Из-за страха потерять. Из-за какого-то тёплого чувства внутри, которое греет, жжёт и пугает одновременно. Не сказать же: «У меня сердце колотится, потому что ты меня обнимаешь, и я не знаю, что с этим делать, и я боюсь, что ты уйдёшь, и я хочу, чтобы ты остался, и я не понимаю, что со мной происходит». Вместо этого Саша врёт. Неуверенно, комкано, но врёт. — Да я просто... бежал же, да, — говорит он. Голос хриплый. — Ага, — Илья не верит. Это слышно по голосу,мягкому, чуть насмешливому. — Конечно. — Правда. — Если ты так говоришь. Илья не отпускает. Обнимает крепче, и Саша чувствует, как уходит напряжение. Как плечи опускаются, как перестают дрожать руки, как страх отступает, уступая место чему-то другому. «Чему? — думает Саша. — Чему, блять?» Не знает. Они стоят так ещё какое-то время. Минуту. Пять. Десять. Саша не считает. Он просто чувствует тепло Ильи, его дыхание, его руки на своей спине. И внутри что-то вновь меняется. Они возвращаются в корпус. Вдвоём. Идут тихо, носки скользят по линолеуму, где-то вдалеке слышны голоса, кто-то смеётся, кто-то спорит. В комнате темно. Сатир и Слава ещё не вернулись и слава богу, лишние вопросы не нужны. Саша без сил падает на кровать, скидывает кроссовки, не глядя, куда они летят. Саша укладывается на свою кровать, ту, что напротив, но сегодня что-то тянет его к Илюшкиной. Или не тянет. Или тянет, но он сдерживается. Саша лежит на спине, смотрит в потолок. Возбуждение постепенно сходит на нет, тело успокаивается, голова проясняется. Холодный воздух из приоткрытой форточки приятно освежает лицо, шею, руки. — Я ахуел, когда ты спросил у меня в шкафу про стояк, — говорит Саша, нарушая тишину. — Почему? — Илья поворачивается на бок, смотрит на Сашу в темноте. — Я думал, ты не знаешь таких слов. — Ты думаешь, я не дрочу? — Илья произносит это так спокойно, будто говорит о погоде. Как будто обсуждать мастурбацию — это обычный вечерний разговор двух одноклассников. — Ты хоть и ведёшь себя как педик, но я почему-то решил, что нет. — Саша усмехается. В темноте не видно, но он уверен, что у Ильи сейчас красные щёки. — У тебя такой образ. Позитивный мальчик, учится на пятёрки, лижет пизды учителям. — Дрочу, конечно, — Илья буднично пожимает плечами. — Все дрочат. Это нормально. — Даже отличники? — Отличники — больше всех. Саша хмыкает. Представляет Илью, который сидит над учебником по математике, а потом откладывает его в сторону, или не откладывает, и.. Мысль прерывается,слишком яркая, слишком детальная. Саша решает представить это потом. Повисает молчание. Какое-то откровенное, даже слишком. Саша чувствует, как пылают щёки, снова, опять, в сотый раз за этот вечер. Хорошо, что в комнате темно и ничего не видно. Хорошо, что Илья не видит его лица. — А на что дрочишь? — Саша сам не знает, зачем спрашивает. Язык опережает мозг. Рот предаёт снова. — Спокойной ночи, Сашка, — Илья поворачивается к стене, натягивает одеяло на голову. — Ну Илья! — Саша возмущён. — Это нечестно! Ты спросил про стояк, я могу спросить про это. — Спааать, — голос из-под одеяла звучит глухо, сонно. — Ты же сам хотел спать. — Я хотел спать до игры в шкафу! После игры в шкафу у меня все мысли в другом месте! Илья! — Сладких снов, чмок в пупок, — Илья снимает одеяло с головы, улыбается в темноте. Саша не видит, но чувствует эту улыбку, она в голосе, в тёплых нотках. Саша замолкает. Думал ли он когда-нибудь, что будет вот так откровенно болтать с тем самым Ильёй, который пролил на него компот в сентябре? Нет, конечно. Он думал, что максимум их взаимодействия — это общие проекты по учёбе и редкие перепалки в коридоре. А теперь они обсуждают стояки и дрочку в темноте. Как всё меняется. Как всё летит к чертям. — Чтоб тебя клопы кроватные не сожрали, дурила, — говорит Саша вместо «спокойной ночи». Как всегда в стиле Саши. — Спи, Сашка. Сашка закрывает глаза. Слушает, как дышит Илья – ровно, тихо. Как иногда вздыхает во сне, коротко, почти жалобно. Как называет его имя — один раз, очень тихо, почти неразборчиво. «Идиот, — думает Саша. — Кудрявый идиот. Ты даже не знаешь, что ты со мной делаешь». «Я влюбился, — думает он. — Я, блять, влюбился в него. Я не понимаю, что за пиздец блять. Ну и похуй, — решает он. — Пусть. Всё равно менять что-то уже поздно. Я влип. Я конкретно, блять, влип». Саша закрывает глаза. И внутри, наконец, наступает тишина. Словно кто-то зажёг свечу в тёмной комнате. Словно кто-то сказал: «Можешь быть собой. Я не уйду». Саша не верит в это. Пока не верит. Но слушает, как дышит Илья, и думает: «А может, и не надо верить. Может, достаточно просто быть рядом».