От ненависти до тошноты

— Я не знаю, Андрюх, ну не получилось с ревностью так, как мы хотели. Может, ещё что-то попробовать? Кокошка, который стоит здесь с видом человека, которого втянули в авантюру против его воли, закатывает глаза. Он уже жалеет, что вообще открыл рот в тот вечер. Или что согласился на эту поездку. Или что родился. — Чтобы Саня мне потом ебало набил? — Кокошка трогает свою скулу, прикидывая, сколько зубов он может пожертвовать в драке. — Я, если честно, не очень хочу чувствовать его кулак своим ебальцем. — А если что-то, что не выдаст тебя? — Слава вступает в диалог с видом тактика, который только что придумал гениальный план, но ещё не понял, что он гениальный только в его голове. — Они и так спят в одной палатке. Но, зная Сашу, тот не подпустит к себе Илью ни на метр. Он скорее закопает себя в спальник и сделает вид, что помер. — Почему вы так уверены, что им это вообще надо? — Кокошка пытается сыграть голос разума, но голос разума в этой компании обычно забивается в угол и плачет. Сатир смотрит на него так, будто Кокошка только что спросил, а правда ли, что земля круглая. — Ну ты сам прекрасно видишь! — Сатир разводит руками, едва не въебывая Славу по лицу. — Они же, бля, созданы друг для друга. Три месяца назад, когда мы только познакомились с Сашей, он был раз в триста агрессивнее. Илья меняет его. Они обнимались сегодня утром, да камон! Сатир уже готовится упасть на колени. Прямо здесь, на грязную землю, потому что он свято верит в любовь и в то, что два упёртых барана могут наконец перестать бодаться и начать лизаться. — А почему не вы? — Кокошка кивает в сторону Сатира и Славы. — Мы не хотим с Сашей отношения портить, — Слава говорит это с максимальной серьёзностью. — Иначе всё, абсолютно всё пойдёт по пизде. — По пизде, — подтверждает Сатир. — В разнос. С гарантией. Кокошка закатывает глаза так сильно, что становится страшно не выкатятся ли они на пол вслед за его терпением. Как же он не хочет быть активным участником действий, направленных на сведение двух несчастных голубков друг с другом. Но азарт берёт верх. Слишком сильно хочется помочь им. Или хотя бы посмотреть, как они будут мучиться. И то и то, наверное. — Ладно, — Кокошка сдаётся, потому что спорить с Сатиром, который готов молиться на коленях, невозможно. — Значит, надо их заставить спать в обнимку? И вы прям уверены, что Саша не наорёт на Илью, а просто примет факт того, что его обнимают? Вы, может, не видели, но тогда, в беседке, Саша не очень был рад. Он смотрел на Илью так, будто тот ему всю жизнь испортил. — Там были люди, — Сатир складывает ладошки вместе, смотрит на Кокошку глазами голодного щенка, которого не покормили три дня. — А тут они вдвоём. В палатке. Ночью. Звёзды, лес, романтика. Что может пойти не так? — Всё, — Кокошка даже не сомневается. — Абсолютно всё. — Я придумаю что-нибудь, Кокошка вздыхает. Ему кажется, что он только что подписал себе билет в ад. Но билет уже оплачен, и поезд отправляется.

***

Наконец стемнело. Лес затихает, только где-то вдалеке кричит ночная птица — то ли предупреждает об опасности, то ли просто ржёт над ситуацией. Ребята поужинали быстро, потому что все хотели спать, но никто не хотел ложиться первым. Сашу и Илью снова отругали за то, то они потерялись днем. Но, признаться, никто не был зол. Просто учителям не хотелось бы лишних проблем на голову. А Саша с Ильёй — это одна сплошная проблема. Саша первый пускает Илью в палатку. Дергает молнию, кивает внутрь: — Залазь. И не ссы, там пауки уже всё разведали. Если что, ты первый в очереди на укус. Илья смотрит на него с ужасом. Саша почти улыбается. Почти. Саша разворачивается и идёт к реке, не дожидаясь ответа. Задумался. Щёлкает зажигалка. Маленький огонёк вспыхивает в темноте, на секунду выхватывает из мрака лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами, но какое-то... другое. Не такое злое, как обычно. Саша садится на большой камень — холодный, скользкий от вечерней влаги — и закуривает. «Интересно всё как-то получается, — думает он, выпуская дым в ночное небо. — Как так получилось, что я стал постепенно открываться этому... этому смазливышу?» Он вертит сигарету в пальцах, смотрит на тлеющий кончик. «Это просто бред. Невозможно. Этот придурок пролил на меня компот в первый же день. Постоянно маячил перед глазами, как назойливая муха. Он раньше бесил меня тем, что светится. Вечно улыбается, вечно говорит "спасибо", вечно смотрит этими своими... глазами». Саша затягивается глубже. Дым обжигает горло. «Но сегодня... блять, сегодня я даже не мог заставить себя злиться, когда смотрел на эти напуганные глаза. На эти кудряшки. На этот носик, который так смешно морщится, когда он волнуется. На чуть дрожащие губы, когда он вот-вот расплачется». Он вспоминает тот момент, когда Илья чуть ли не разревелся в лесу. И внутри у Саши что-то ёкнуло. Почему-то было физически больно видеть, как Илья переживает. Как вот-вот и расплачется. Внутри, под огромной кирпичной стеной, которую он строил годами, под холодным как лёд сердцем, что-то болело. Что-то ныло. Он вспоминает их разговор, когда Илья сказал, что ему страшно. Когда схватил Сашу за рукав — прекрасно зная, что Саша может ударить. Может послать нахуй. Может уйти, оставив его одного с этим страхом. — Я тебя ударил в первый день! —Но сделал проект, пока я спал. Всю презентацию сам оформил, я потом проверил. — Я въебал тебе мячом по лицу. Волейбольным. Специально. — Но купил лекарства, когда я болел. И сидел рядом, пока я спал. «Как? — Саша смотрит на реку, на отражение луны в тёмной воде. — Просто, блять, как? Как у Ильи получается быть таким... таким? Добрым? Понимающим? Идиотом, который цепляется за хорошее, даже когда его топят в дерьме?» Обгоревший фильтр обжигает пальцы. Саша шипит сквозь зубы, стряхивает пепел и кидает окурок в воду. Ебал он эту экологию в рот и наоборот. Одним окурком реку не убить. А если и убить — то не сегодня. Он встаёт, потягивается, хрустит позвоночником. Ноги затекли, камень оказался не самым удобным местом для философских размышлений. «Ладно. Хватит. Сопли в сторону». Саша возвращается к палатке, резко открывает молнию. — Ага! Дрочишь? — выпаливает он. Шутка была внезапной. Для него самого — в первую очередь. Саша никогда так не шутил с Ильёй. Илья сидит на спальнике, поджав колени к груди. Смотрит на Сашу округлившимися глазами — сначала испуганно, потом... улыбается. — Хочешь помочь? Саша застыл на месте. Буквально. Как вкопанный. «Что он сказал? Он реально это сказал? Мальчик-отличник-паинька, который краснеет от слова "пенис", только что предложил...» Саша моргает. Раз. Два. Три. — Ты... — он замолкает, потому что не знает, что сказать. — Ты охренел? — Ты первый начал, — Илья пожимает плечами, и его улыбка становится шире. Пьяный? Нет, Илья трезв как стёклышко. Просто... расслаблен. Или у него температура? Или конец света? «Кажется, — думает Саша, застёгивая кофту на замок, — в моём представлении этот парень только что немного поднялся. С пола на стул. Может быть». Нормас. Пойдёт. Два спальника, пара рюкзаков, фонарик на телефоне Ильи. И этот дурацкий запах — от Ильи пахнет чем-то сладким. Саша забирается в спальный мешок. Тёплый. Уютный. После долгой прогулки по лесу в сон клонит так, что глаза слипаются сами собой. Илья выключает свет фонарика. Телефон у него покоцанный — экран в трещинах, корпус потёртый. Саша отворачивается лицом к стенке палатки. Спиной к Илье. — Сладких снов, Саш, — голос Ильи тихий, тёплый, как то самое какао, которое мама делала в детстве. Если бы у Саши была мама, которая делает какао. Саша молчит. Продолжает поражаться доброте этого мальчишки. Иногда хочется укрыть его от всего злого мира. Спрятать куда-нибудь. Защищать. Чтобы никогда и ни за что никто не добрался до него. Чтобы он всегда улыбался своей глупой улыбкой. Он сжимает зубы. Злится на себя за эти мысли. — Надеюсь, тебя не сожрут ночью пауки и тараканы, — говорит он вместо спокойной ночи. Весьма в духе Саши. Илья не отвечает. Или отвечает, но Саша уже не слышит. Он отрубается быстро. Блаженная тишина, никаких мыслей.

***

Илья открывает глаза. Вокруг темно — хоть глаз выколи. Такая темнота бывает только в лесу, далеко от города, когда луна прячется за тучи и даже звёзды кажутся слишком робкими, чтобы светить. Он не понимает, что его разбудило. Люди не просыпаются просто так. Организм — штука хитрая: если разбудил, значит, есть причина. В туалет не хочется. Пить — тоже. Единственное — стало очень холодно. Но терпимо. Лунный свет пробирается сквозь ткань палатки, чуть освещая её. Самую малость — так, чтобы различать силуэты, но не детали. Илья оглядывается. Саша спит на спине, раскинув руки. Во сне он выглядит почти безобидно — не шлёт нахуй, не смотрит исподлобья, не сжимает кулаки. Просто спит. Обычный парень. Почти милый. «Почти, — думает Илья. — Но не буди». Он уже успокаивается, хочет снова закрыть глаза и провалиться в сон — как вдруг слышит хруст ветки. Мерзкий. Противный. Внезапный. Илья замирает. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Затем, словно тот, кто наступил на ветку, понял, что его раскусили, и попытался изменить своё положение. Два резких шага — и звук доносится уже с другой стороны. Кто-то обходит палатку. Медленно. Целенаправленно. Илью насквозь пронизывает дрожь. Становится ещё холоднее — хотя куда уж больше, казалось бы. Но страх вымораживает кровь. «Что за хуета? — его глаза расширяются в темноте. — Может, показалось? Может, это часть сна? Галлюцинации? Может, это сон, в конце концов?» Он не хочет знать. Он хочет поскорее уснуть и не слышать этого всего. Забиться в угол сознания и сделать вид, что ничего не происходит. Шаги на мгновение прекращаются. Илья выжидает — пять секунд, десять, пятнадцать. Тишина. Может, ушёл? Может, это был просто зверь, который потерял интерес? Он ложится обратно, сжимается в комок, чтобы согреться. Руки под подбородок, колени к груди, поза эмбриона — самая безопасная, самая защищённая. Но стоило ему задремать — только начать проваливаться в ту тёплую темноту между сном и реальностью — как этот некто проводит по палатке чем-то острым. Шр-р-р-р-р-р. Илья закрывает рот руками, вовремя, потому что крик уже рвётся наружу, больно царапая горло. Он зажимает его ладонями, превращая в беззвучный писк. «Это конец, — думает он. — Маньяк. Серийный убийца. Лесной псих. Моё тело найдут утром, и все будут плакать, а Саша скажет "я же говорил, что он идиот", и будет прав». Незнакомец — то ли человек, то ли животное, то ли сам дьявол в обличье лесничего — начинает медленно ходить вокруг палатки. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Медленные, размеренные шаги, как будто он наслаждается процессом. Как будто знает, что внутри кто-то есть. И хочет, чтобы этот кто-то боялся. Илья считает шаги. Один. Два. Три. Вокруг палатки — шесть шагов, если идти не спеша. Шаги останавливаются у входа в палатку. Илья чуть не сходит с ума. Это пиздецки страшно. Не киношный страх, когда знаешь, что через минуту появится герой и всех спасёт. А настоящий — животный, первобытный, который заставляет твоё тело забыть обо всём, кроме желания выжить. Он медленно поворачивает голову. Осматривает Сашу. Спит. Спит, блять! На спине, рот приоткрыт, дыхание ровное. Не слышит ничего. Идиот! Как можно спать так крепко, когда снаружи ходит потенциальный убийца?! Илья лихорадочно соображает. Разбудить? Нет! Вдруг Саша начнёт разговаривать? Или, хуже того, вылезет наружу с криком «кто там, блять»? Маньяк их услышит и тогда — точно конец. Или лучше стоит разбудить? Вдвоём как-то не так страшно? Или страшнее, потому что теперь жертв двое? «Господи, — Илья чувствует, как слёзы подступают к глазам. — Почему я вообще согласился на эту поездку? Почему не остался дома? Почему не смотрю аниме в своей комнате?» Илья решается на отчаянный шаг. Он медленно расстёгивает свой спальный мешок. Совсем беззвучно, по миллиметру, по сантиметру, замирая после каждого движения, чтобы прислушаться не сменил ли маньяк позицию. Потом он начинает двигаться в сторону Саши. Медленно. Медленнее улитки. Медленнее, чем растут волосы. Медленнее, чем выздоравливает его больная гордость после того, как Саша послал его нахуй. Сантиметр. Два. Три. Палатка маленькая, но сейчас это расстояние кажется Илье вечностью. Он подползает к Сашиному спальнику — и замечает, что тот тоже не застегнут. «Повезло, — думает Илья. — Впервые в жизни мне везёт». Только он подползает, почти касается плеча Саши, как некто снаружи начинает копошиться. Шуршит, возится, словно ищет замок у палатки. Словно хочет открыть её. Словно хочет войти. Илья чуть ли не пищит. Он двумя руками обхватывает Сашину руку — той, что ближе, левую, кажется — и прижимается к ней всем телом. Пальцы впиваются в чужое предплечье, ноги поджимаются, лоб утыкается в плечо. Тёплый. Саша тёплый. Запах табака, шампуня и чего-то ещё — того самого «Сашиного» запаха, который Илья уже научился узнавать. Он старается и согреться, и получить защиту. Но на самом деле просто хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы не быть одному в этой палатке, пока снаружи бродит смерть. Чтобы Саша был рядом. Глаза слезятся. Илья и правда вот-вот заплачет здесь. Одна слезинка всё-таки скатывается по щеке. Он дрожит, от холода, от страха, от напряжения. Внезапно незнакомец словно передумывает. Ещё раз обходит палатку, медленно, как призрак на патруле. Какое-то время стоит, Илья слышит его дыхание? Или ему кажется? А потом шаги начинают отдаляться. Сначала медленно, один шаг, второй, третий. Потом быстрее — человек (или зверь, или дьявол) ускоряется. Треск веток, шорох листвы — и тишина. Илья не двигается. Он ждёт минуту. Две. Три. Страх не отпускает. Он всё ещё здесь — в горле, в груди, в кончиках пальцев, которые судорожно сжимают Сашину руку. «А если он вернётся? — думает Илья. — Если просто отошёл за ножом? За топором? За бензопилой? У нас в лесу есть бензопилы?» Он крепче прижимается к Саше. Так, что слышит биение его сердца, ровное, спокойное, сбивающееся только иногда, во сне. «Чёрт, — думает Илья. — Он даже не проснулся. Я тут умираю от страха, а он спит». Проходит несколько минут. Пять. Может, десять. Илья постепенно расслабляется — но не до конца. Он всё ещё держит Сашу за руку, всё ещё прижимается к его боку, всё ещё не готов отпустить. Потом страх полностью отпускает, так же внезапно, как и пришёл. И на его место приходит другое чувство. Желание. Илья начинает вертеться. Ищет удобную позу. Ложится то так, то сяк, крутится вокруг Саши как уж на сковородке. Потому что Саша тёплый. Очень. Слишком. Как печка, как батарея, как тот самый плед, в который хочется закутаться и не вылезать всю зиму. И мягкий. Во сне он не напряжён. Просто... мягкий. И его можно трогать. Можно обнять. И он не пошлёт нахуй. Не ударит. Даже не проснётся. «Он такой... — думает Илья, всё ближе прижимаясь к Сашиной руке. — Такой спокойный. Не злой. Когда спит. Просто... просто есть. Его можно просто потрогать. Обнять. Положить голову на плечо. И никто не скажет, что это странно». — Ради бога, если ты не перестанешь вертеться, я выставлю тебя за палатку. Голос Саши хриплый, сонный, но в нём нет злости. Есть только усталость и капля раздражения. Илья подскакивает так резко, что едва не бодает Сашу головой в подбородок. — Ты не спишь!? — Орёт он шёпотом. — Ты настолько сильно пережал мне руку, что она онемела у меня, — Саша пытается пошевелить пальцами, но они не слушаются. — То есть ты тоже слышал... — Илья замирает. — Того... снаружи? Саша молчит несколько секунд. Потом вздыхает. — Я думаю, кто-то поссать вышел и перепутал палатки, — говорит он. — Нихуя не видно в темноте. Тем более если человек нажрался. Или просто не отошёл от того вечера. — А если это был маньяк? — Маньяки не ходят по лесам в поисках подростков, Илья, — Саша говорит это таким тоном, будто объясняет, два на два — четыре. — Маньяки сидят дома и смотрят сериалы. Как все нормальные люди. — Откуда ты знаешь? — Я много чего знаю. Например, то, что ты сейчас трясёшься как осиновый лист. Илья замечает, что всё ещё держит Сашу за руку. Отпускает, но не сразу. Сначала разжимает один палец, потом второй, потом третий. Саша не того хотел. — Ты че такой холодный? — наконец спрашивает он. — Не знаю, — повторяет Илья. — Мне просто... очень. Ты не против, если я... ну... ты просто тогда в беседке... то есть... я просто... я могу... ты... — Блять, завались, а, — Саша чуть ли не за воротник притягивает Илью к себе. Резко. Властно. Как будто и не спрашивал разрешения. Илья оказывается прижатым к Сашиной груди так близко, как никогда раньше. Лицом к лицу. Носом к шее. Грудью к груди. Тепло разливается по телу. — Говоришь как с членом во рту, — бормочет Саша, но в его голосе нет настоящей злобы. Илья расплывается в улыбке. Он утыкается носом в Сашину шею. Саша хочет положить руку Илье на спину. Хочет аккуратно погладить чужие лопатки, такие острые, детские почти, хрупкие. Хочет провести пальцами по кудряшкам, запутаться в них. Он хочет сделать что-то нежное. Впервые в жизни не ударить, не оттолкнуть, не послать, а просто... погладить. Но он сдерживается. Кладёт руку рядом, просто на ткань палатки. Просто так, чтобы Илья знал: он здесь. Он рядом. Он не ушёл. — Спокойной ночи ещё раз, — говорит Илья. — Спи, — отвечает Саша. Они лежат так, не двигаясь, не говоря ни слова, и слушают, как затихает лес. Саша чувствует, как Илья постепенно расслабляется. Дыхание становится ровнее, тело — тяжелее. Он засыпает в объятиях Саши,. «Идиот, — думает Саша, глядя в темноту. — Рыжий, глупый идиот. Зачем ты мне это всё делаешь? Зачем ты есть? Зачем тебе... я?» Он не находит ответов. Но руку не убирает. И засыпает тоже с мыслью о том, что, может быть, быть рядом с кем-то — это не так страшно, как он думал. Может быть, это даже... хорошо. «Пиздец, — его последняя мысль перед сном. — Я, кажется, становлюсь человеком. Надеюсь, это не смертельно».

***

Саша просыпается первым. Не потому, что он выспался, нет, потому что солнце ёбаное светило, пробиваясь сквозь ткань палатки. Потому что на улице слышны какие-то голоса, крики, смех — люди проснулись и, кажется, забыли, что нормальные спят хотя бы до девяти. И потому что что-то тяжёлое спокойно лежит на нём. Парень открывает глаза, осматриваясь по сторонам. Сначала он не понимает, что происходит. Палатка, спальники, утренний холод. И чья-то рука, перекинутая через его тело. Вместе с ногой. Господи. Илья прижимался к нему настолько сильно, насколько мог. Обнимал рукой, закинув ногу, уткнувшись носом куда-то в плечо. Саша замирает. Смотрит на эту картину — Илья спит, растрёпанный, с приоткрытым ртом и чуть дрожащими ресницами — и думает: «Может, я всё ещё сплю? Может, это самый настоящий кошмар?» Но Илья выглядит таким спокойным и даже... милым. Пока спит. Ресницы чуть подрагивают, лицо расслабленное, без обычного напряжения. Он тихо сопит, едва слышно, и этот звук почему-то не раздражает. Что странно, потому что Сашу раздражает всё. Даже собственное дыхание иногда. «Заебись, — думает Саша, разглядывая кудри, рассыпавшиеся по спальнику. — И как это чудо теперь с себя сталкивать?» Да как нехуй. Он резко встаёт. Ну, пытается встать — на самом деле он делает резкое движение, скидывая с себя Илью, как теплое одеяло летом. Илья, который спал крепко и беззаботно, просыпается от этого рывка, открывает мутные глаза, осматривается по сторонам с выражением «где я? кто я? какого хуя происходит?». — Оторву, — Саша кивает на руки и ноги Ильи, которые ещё не до конца осознали, что их сбросили. В его словах нет ни презрения, ни ненависти. Даже злости нет. Он говорит это так, для галочки. Потому что надо что-то сказать, а «Доброе утро, мне понравилось, как ты меня обнимал» — не вариант. — И тебе доброе утро, — Илья зевает, потягивается, совсем не обижается. Он вообще перестал обижаться на Сашу, кажется. Привык. Адаптировался. Выработал иммунитет к его колкостям, как к антибиотикам. — Ты всегда такой бодрый по утрам? — Я всегда такой. — Злой? — Именно. — Мило, — Илья улыбается, натягивает спальник на голову, сворачивается калачиком. — Дай ещё пять минут. — Вставай, — Саша пинает его ногой. — Там завтрак съедят. — Не хочу завтрак. Хочу спать. —Отоспишься после смерти. Илья из-под спальника смотрит на него одним глазом. Взгляд — усталый, сонный, но в нём проскальзывает что-то тёплое. Что-то, что Саша не хочет распознавать. «Странный ты, — думает Саша. — Нормальные люди на моём месте уже давно бы послали меня нахуй. А ты улыбаешься. Ты вообще в порядке?»

***

День идёт плавно, равномерно. Ничего интересного не происходит. Некоторые играют в мяч — кидают друг другу, падают, смеются. Другие пытаются лазать по деревьям, вот это времяпрепровождение! Загляденье. Саша смотрит на это и думает: «Мы в одиннадцатом классе. Нам через полгода в универ. А мы лазаем по деревьям, как обезьяны. Прогресс, блять». Нахуя вообще нужно было ехать на две ночи? Можно же было спокойно на одну: приехали, посидели у костра, посмотрели на природу, съебались. Вот что делать весь день? Он уже устал от леса, от палаток, от людей. Учителя с некоторыми ребятами готовят на обед мясо на костре, грибы, картошку. Выглядит очень аппетитно. Кто-то уже наворачивает круги вокруг костра с тарелкой, кто-то жалуется, что мало соли. Илья где-то шляется — Саша видит его то у реки, то у палаток, то рядом с Кокошкой. Илья с кем-то общается, улыбается, смеётся. Где Сатир со Славой? «Как-то скучно без них, — думает Саша, сидя на своём любимом бревне. — Я тут сижу один, как даун, и наблюдаю за этим цирком. Ещё немного — и я начну разговаривать с деревьями». Он встаёт, потягивается, хрустит шеей. Решает найти своих горе-друзей, потому что сидеть одному уже надоело. Из-за этого лагеря он стал почти социальным — страшно подумать.

Долго искать не приходится. Саша спускается к берегу. Он видит их сразу: Сатир, Слава, Кокошка, Илья, ещё какие-то парни из их класса. Человек семь-восемь. Все стоят у воды, смотрят на что-то, переговариваются, и у всех азарт на лице. «Ебать, что за драка — а шума нет?» Он по быстрому спускается к ним, ноги скользят по мокрому песку, кроссовки хрустят. Его замечают, кто-то машет, кто-то кричит «О, Саня пришёл!». Илья поворачивается, смотрит на него — взгляд непонятный, что-то среднее между «ты не вовремя» и «куда ты лезешь». — Че за тусовка и без меня? — Саша вопросительно окидывает всех взглядом. Руки в карманах, поза расслабленная, но глаза цепкие — он сразу считывает напряжение. — Да вот мы спорим, кто чисто по-мужски сможет зайти в воду, — Сатир окидывает взглядом реку, а затем парней. Ухмыляется. — Тебе слабо, Сашка? — Че? — Саша слегка не вдупляет. На кой хер ему нужно переться в ледяную воду? Там же градусов плюс пять — максимум. В подтверждение своим мыслям он подходит к воде, наклоняется, трогает её пальцами. Мурашки бегут по коже мгновенно. Вода пиздецки холодная, как из морозильника. — Какой придурок это придумал? — спрашивает он, вытирая руку о штаны. — Неважно, — Сатир подходит ближе, хлопает его по плечу. — Важно, что ты — наш главный экстремал. Ну давай, Саша, тебе слабо, что ли? Слава подхватывает, а за ним и остальные. — Давай, Саня, давай! Чисто по-мужски! Быстро зашёл — быстро вышел! Даже Илья в какой-то момент еле сдерживает смех, наблюдая, как все уговаривают Сашу. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, на губах — полуулыбка. Не участвует, но и не отговаривает. «Предатель, — думает Саша. — Кудрявый предатель. Тоже хочет посмотреть, как я околею в ледяной воде». Сами не лезут черти — стоят на берегу, подначивают, — так ещё и других заставляют. Ну что за изверги? Саша смотрит на их азартные лица, на реку, на свои ноги, которые уже готовы к побегу. Но Сашу легко взять на слабо. Очень легко. Это его ахиллесова пята, его проклятие, его вечный крест. Скажи ему «ты не сможешь» — и он сделает. Даже если это угрожает его жизни. Особенно если угрожает его жизни. — Да как не хуй, бля, — выдыхает он, закатывая глаза. — Смотрите и учитесь. Повисает тишина. Никто не верит на полном серьёзе, что Саша реально сможет войти в воду. Сатир открывает рот, Слава замирает, Кокошка смотрит с уважением и ужасом одновременно. Саша снимает кроссовки, носки, пальцы ног белеют от холода даже просто от воздуха. Засучивает штаны по колено. Встаёт босиком на песок, на мелкие камни. Холодно, пиздец. «Нужно зайти быстро, а после выйти, — думает он. — Ничего сложного. Не обязательно же нырять». — По колено, не больше, — говорит он, оборачиваясь к Сатиру. — Договор? — Договор, — Сатир кивает. — По колено. Чисто по-мужски. Без фокусов. Саша вдыхает через плотно зажатые зубы — воздух холодный, обжигает лёгкие. Он жмурится. Делает два больших шага. Ледяная вода пробирает до костей. Пиздецки холодно. Ноги немеют мгновенно. Он потом точно заболеет — это сто процентов. Но он идёт дальше. Ещё шаг, ещё. — Ебать, ребят, так тут река мелкая! — кричит Саша, удивляясь сам себе. — Я уже почти на центре, а тут всё ещё даже не по колено! Вода доходит до середины икры. Дно каменистое, скользкое, но терпимо. — Надо по колено, Саш! Такой договор был! — Слава кричит ему в спину. Всем смешно, кто-то снимает на телефон. — Да бля, тут по колено, я уже метра три прошёл и них... Громкое «бултых» приводит всех в чувства. Под водой, под её течением, Саша не заметил резкого обрыва. Настолько резкого, что сначала он был сантиметров на сорок в воде, а теперь он и вовсе не чувствует дна. Ноги уходят в пустоту, вода смыкается над головой, холод везде, внутри, снаружи, в лёгких, в глазах, в ушах. Парень еле выныривает, судорожно хватая ртом воздух. Он чувствует, как сильное течение пытается его унести, как вода толкает в спину, как ноги немеют и не слушаются. «Ёбаный в рот, — проносится в голове. — Ёбаный рот, ёбаный в рот». — БЛЯТЬ, САША! — Сатир кричит настолько громко, что птицы с деревьев взлетают куда-то вверх, испуганные. — ХУЯРЬ К БЕРЕГУ! Саша пытается. Он машет руками, ногами, делает всё, что делают люди в воде. Но он не умеет плавать. Не то чтобы совсем — были у Саши базовые навыки «выживания» на воде, он мог держаться на поверхности, не тонуть. Но никак не умел нормально плавать — получалось это глупо и неуклюже, как у коровы на льду. «И как объяснить им сейчас, что я полез в воду, не умея плавать? — думает он, чувствуя, как течение уносит его дальше. — "Эй, ребят, я, конечно, герой, но я, блять, не умею плавать"?» А что уж говорить про то, что его стремительно уносит течением, против которого плыть — себе дороже. Ребята испуганно наблюдают, как Сашка, торчащий из воды иногда полностью уходящий под воду, когда течение накрывает его с головой, медленно, но уверенно уносится всё дальше и дальше. Саша слышит крики, но не разбирает слов. Слышит: «Саша! Держись!» — и чей-то голос, кажется, Илюшин, самый громкий. Затем — всё как в ускоренной съемке. Илья снимает свою кофту. Быстро, судорожно, путается в рукавах, но стягивает. Швыряет её на землю. Остаётся в одной футболке. И, как какой-то герой из фильма, как каскадёр, как самоубийца, бросается в воду, не думая ни секунды. — Илья, нахуя!? — кричит кто-то с берега. — Ты что, ёбанулся!? Но Илья уже в воде. Он плывёт быстро, гребет руками, как в детстве на соревнованиях. За пару мгновений доплывает до Саши, хватает его за руку, за запястье, за предплечье — везде, лишь бы удержать. Саша смотрит на него мокрыми глазами, откашливается, выплёвывает воду. — Теперь мы тонем вместе, — умудряется он сказать — язвительно, с иронией, даже в такой момент. Кажется, он вообще не переживает за свою жизнь. Или переживает, но вида не подаёт. — Спасибо, что составил компанию. — Заткнись, — Илья не смеётся. Лицо напряжённое, руки крепко держат Сашу, не отпускают. — Просто не дёргайся. Он резко хватает Сашу за руку, а другой рукой — за ствол удачно упавшего на воду дерева. Бревно, коряга, спасение. Илья старается держать их двоих крепко, и это у него на удивление получается. Благо, под водой человек весит меньше, чем на земле, а адреналин творит чудеса. — Держись за дерево, — командует Илья. — Обеими руками. Саша слушается. Впервые, наверное, в жизни. Хватается за корягу как за последнюю надежду, перебирает руками вдоль ствола, подтягивается. Илья рядом, поддерживает, подталкивает. Аккуратно, по миллиметру, парни выкарабкиваются на берег. Саша выползает на песок, падает на четвереньки, кашляет — воды попало слишком дохуя, лёгкие горят. Илья садится рядом, тяжело дышит, пытается отряхнуться — мокрый, дрожащий, но живой. — Ты, блять, вообще с головой не дружишь, а? — Илья говорит резко, грубо. Голос — злой, непривычный, не тот мягкий, который Саша привык слышать. Он хватает Сашу за ворот промокшей насквозь кофты. Тянет на себя, заставляя поднять голову. Саша замирает. Он настолько не ожидал сейчас услышать именно это: злость, команду, властность, — что просто впал в ступор. Смотрит на Илью и не узнаёт его. Это же кудрявый мальчик-отличник? Тот, кто плакал в лесу от страха? Это он? — Ты, блять, чем думал, когда полез в воду, не умея плавать, а?! — Илья трясёт его за ворот, не сильно, но достаточно, чтобы слова встряхнули мозг. — В ледяную воду! А если бы судорога, ты бы даже всплыть не смог! А если бы течение было сильнее!? А если бы я не доплыл!? Илья хватает его ещё крепче, буквально прижимает к стене. Точнее, к дереву. Саша чувствует кору за спиной, холодную, шершавую. И чувствует Илью — мокрого, разгяряченного, злого — в паре сантиметров от себя. Илья... злится? Кажется, глаза Саши раскрываются ещё шире. Он, блять, в ахуе. В тотальном ахуе. Илья умеет злиться? Умеет ругаться матом? Кричать? Прижимать людей к деревьям и смотреть на них сверху вниз с таким выражением, от которого хочется провалиться сквозь землю? «Ахуеть, — думает Саша, чувствуя, как внутри разливается что-то странное, незнакомое. — Я никогда не видел его таким. Он... он как бешеный. Маленький, но злой». И всё это из-за такого пустяка. Из-за него. Из-за того, что он полез в воду. Из-за того, что чуть не утонул. Саша задумывается. А ведь он и правда мог пойти ко дну. Конец. Тишина. Вся жизнь — как короткий фильм с плохим концом. И Илья, прыгнувший за ним, мог утонуть тоже. Два трупа в ледяной реке, отличный заголовок для новостей: «Старшеклассники утонули в походе, один из них не умел плавать, но полез в воду на спор». — Придурок, ты вообще не отдаёшь отчёт своим действиям?! — Илья буквально нависает над Сашей. Близко. Очень близко. Настолько, что Саша чувствует его дыхание на своём лице — горячее, рваное, разъяренное. — А если бы Сатир сказал тебе со скалы спрыгнуть? Ты бы тоже прыгнул!? — Это разные вещи, — пытается оправдаться Саша, но голос звучит слабо, неуверенно. — Какие разные!? Вода и земля — оба варианта могут тебя убить! Илья наклоняется ещё ближе. Взгляд сверлящий, жёсткий, требовательный. И Саша... Саша чувствует, как подкашиваются ноги. Как он готов повиснуть прямо здесь и сейчас в этой цепкой хватке Ильи, как тряпичная кукла. Потому что внутри — внутри всё переворачивается, всё полыхает, всё кричит «что за хуйня происходит, я не понимаю!». Смазливыш слишком близко. Настолько близко, что Саша видит каждую веснушку, каждую ресницу, каждый блик в глазах. Чувствует чужое дыхание на своём лице — разъяренное, горячее, почти осязаемое. Внутри шевелится что-то странное. Что-то, что Саша никогда бы не мог подумать, что способен чувствовать. Кудряшка, который два месяца назад боялся его, который краснел от каждого слова, который смотрел испуганными глазами, — сейчас сжимал его ворот и отчитывал, как нашкодившего щенка. «Ахуеть, — повторяет Саша про себя, потому что других слов нет. — Ахуеть, ахуеть, ахуеть» Взгляд невольно падает на чужие губы. Сухие, чуть приоткрытые, покрасневшие от холода. Саша тут же смотрит на что угодно — на дерево, на реку, на камни, — лишь бы не на них. «Блять, — думает он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Это что вообще? Это что за хуйня? Я сам от себя такого не ожидал». Но мозг, предатель, начинает представлять ощущение чужих губ на своих. Такое горячее, как и дыхание. Или холодное — из реки. Или смесь. Саша не знает. Он ничего не знает. Он просто стоит, прижатый к дереву мокрым злым кудрявым парнем, и чувствует, как его личный «похуй» даёт трещину, рассыпается, как песок сквозь пальцы. «Зачем этот ублюдок так близко?! — панически думает Саша. — Он что, не понимает, что это... что я... что мы...» Первый раз в жизни на него кто-то кричит, но он не испытывает страха, он просто не может ничего сделать в ответ. Просто смотрит. Просто молчит. Просто подчиняется. А самое главное — он ничего и не хочет делать с этим. Не хочет ударить, послать нахуй, сбежать. Это самое страшное. Или нет? Может, это самое нормальное, что с ним случилось за последние годы. Может, ему просто нужно, чтобы кто-то иногда кричал на него. Не отец, не учителя, а кто-то, кому не всё равно. На берегу кричат — голоса тех, кто остался на берегу. — ИЛЮХА! САНЯ! ВЫ ЖИВЫ?! — ХВАТАЙТЕСЬ ЗА КОРЯГУ! — МЫ СЕЙЧАС, ДЕРЖИТЕСЬ! Илья сразу же отпускает Сашу. Руки падают, взгляд отводится. Он делает шаг назад, потом ещё один — и Саша, который опирался на него, не может даже на ногах устоять. Ноги подкашиваются — то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от того, что Илья его только что прижал к дереву и накричал, а у Саши внутри всё расплавилось. Он шлёпается на землю. Прямо на песок, на камни, на холод. «Ебаный в рот, — думает он, глядя в небо. — Ебаный в рот, ебаный в рот, ебаный в рот». Они кое-как доходят до лагеря. Илья поддерживает Сашу — тот не просит, но и не отказывается. Рука на плече, тёплая даже сквозь мокрую ткань. Саша чувствует её и молчит. Сатир бежит навстречу первым, хватает Сашу за плечи, трясёт, как смартфон с приложением мегафон. — Ты ёбанутый?! — орёт он, не стесняясь в выражениях. — Ты ёбанутый, Саша! Я же пошутил! Я не думал, что ты реально полезешь! — Я всегда лезу, — хрипит Саша. — Ты должен был знать. — Я думал, ты хоть раз подумаешь! — Ошибся. Слава подходит с другой стороны, забирает Илью, закутывает в какую-то куртку. — Ты откуда вообще такой смелый? — спрашивает Сатир, переводя взгляд с Саши на Илью. — Ты даже не раздумывал, перед тем как прыгнуть! — Я в детстве на плаванье ходил, — Илья дрожит, зубы стучат, но отвечает ровно. — Очень много. Там и научился. Кокошка стоит чуть поодаль, смотрит на них с каким-то странным выражением — смесь уважения и ужаса. — Вы оба ёбанутые, — констатирует он. — Но эпично. Я сниму кино. — Иди в жопу, — отвечает Саша, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

***

Саша с Ильёй переодеваются. Быстро, потому что оба пиздецки замёрзли. Воздух тёплый — спасибо аномальному ноябрю, — но вода сделала своё чёрное дело. Они трясутся, как осиновые листья, пальцы не слушаются, пуговицы не застёгиваются. Оба вывесили свои кофты на ветки деревьев. В палатке одно одеяло. Одно, блять, одеяло на двоих. Они лезут в палатку оба — потому что на улице ветер, а согреваться нужно. Под одеялом тесно, холодно, неуютно. Саша смотрит на него, на мокрые кудри, на синие губы, на дрожащие пальцы. Илья всё ещё злится. Это видно по глазам — в них нет обычной мягкости, есть что-то жёсткое, требовательное. И Сашу это почему-то дико заводит. Во всех смыслах, которых только можно. В его глазах Илья только что поднялся на десяток ступеней выше. Из «милого кудрявого идиота» в «человека, который может прижать к дереву и накричать так, что захочется подчиниться». «Странно, — думает Саша, перехватывая взгляд Ильи. — Очень странно. Я никогда не хотел, чтобы на меня кричали. Я всегда хотел, чтобы меня оставили в покое. А сейчас... сейчас я хочу, чтобы он кричал ещё». Саша всё ещё вспоминает, как чужие руки крепко держали его ворот. Как прижимали к дереву. Как отчитывали, словно проказника. И внутри, где-то под рёбрами, пульсирует это воспоминание — горячее, острое, непривычное. Выбора не оставалось. Они оба забрались под одеяло, но даже этого было мало. Илья дрожал от холода ровно так же, как Саша. Они лежали друг к другу лицом, молча пялились в глаза, пока Илья не сделал первый шаг — не протянул руки под одеялом Саше. Саша не был против. Ему только намекни. Было настолько холодно, что он с радостью протянул руки в ответ. Греться от тепла друг друга было намного лучше, чем просто от одеяла. Они, словно нахохлившиеся воробьишки на ветках, прижимаются друг к другу, пытаясь согреться. Илья ловит Сашу в «ловушку» из рук и ног, обнимая его так крепко, как может. Саша не против — он крепче прижимается к Илье, молясь о том, чтобы никто не проявил желания войти в их палатку. «Я просто греюсь, — говорит себе Саша. — Я просто греюсь, и всё. Никакого подтекста. Никаких чувств. Никаких». Но сам прекрасно понимает, что сегодня в нём что-то щёлкнуло. Что-то поменялось. Он чувствует тепло Ильи, его дыхание на своей шее, его руки на своей спине. И внутри — там, где раньше была только пустота и сигаретный дым, — расцветает что-то новое, живое, пугающее. «Заебись, — думает Саша, закрывая глаза. — Просто заебись».

***

Вечером они, со всем классом, сидят у костра. Пламя лижет небо, искры улетают в звёзды. Учителя довольные: все живы, все целы, никто не утонул (почти). Жарят маршмеллоу на палочках. Занятие на любителя — не у всех сразу получается добиться идеальной структуры: сочное, мягкое внутри, золотистое, хрустящее снаружи. У Ильи по крайней мере не получается. Вообще. Все его попытки либо превращаются в угольки, либо стекают в костёр, потому что он переворачивает палочку не вовремя. Сашу это забавляет. Сидит на бревне, наблюдает. Илья пыхтит, злится, пытается снова — и снова провал. — Да дай сюда, — в конце концов Саша сжалился. Забирает палочку, ловко поворачивает её над огнём, добиваясь идеального румянца. — Смотри и учись. — Я смотрю, — Илья смотрит не на маршмеллоу. На Сашу. — На зефир смотри. — На зефир скучно. Саша закатывает глаза, протягивает готовый маршмеллоу. Илья откусывает, жмурится, улыбается. — Вкусно. — Не благодари. Кто-то принёс гитару с собой. Началась та самая «сопливая» часть — песни у костра, обнимашки, «как хорошо, что мы все вместе». Александр быстро покидает эту хуету — ему тошно от такого умиления. Встаёт, идёт к палатке. Не оглядывается. Но слышит шаги за спиной. Илья идёт за ним. Конечно. Сзади, у костра, кто-то кричит: — Трахаться пошли! Сатир, блять. Кто ж ещё. — Сатир! Следи за языком! — учительница явно не в восторге от высказываний мальчика. — А в чём я не прав!? Саша не слышит ответа. Он уже в палатке. Сашка сразу заваливается в спальный мешок, но не застёгивает его. Илья шлёпается рядом, слышен звук падения, вздох, шуршание ткани. Между ними какое-то неловкое молчание. В палатке темно, только лунный свет пробивается сквозь ткань, рисуя полосы на их лицах. «Интересно, — думает Саша, глядя в потолок. — Заметил ли Илья ту самую искру, которая была между ними? Или он всё списал на холод и адреналин? А может, я её себе придумал? Может, это просто моя больная фантазия?» Нет. Саша точно что-то почувствовал. Что-то тёплое, что прошлось по всему телу — от затылка до пяток, задержавшись на какое-то время в паху. Неприятно. Приятно. Странно. Всё вместе. — Саш, извини, — голос Ильи звучит в темноте. — Я сегодня так сорвался... Я сам себя ругаю за это. Илья извиняется!? Нахуя!? — Я не должен был на тебя кричать, — продолжает Илья, тише. — И хватать за ворот... И прижимать к дереву... — Ты перечислил всё самое интересное, — бормочет Саша, но Илья не слышит или делает вид. — Но ты правда меня напугал. Ты мог захлебнуться. А я... я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты... ты мне не безразличен. Тишина. Саша слышит, как стучит его сердце — слишком громко, слишком быстро. «Не безразличен, — думает он. — Он сказал «не безразличен». Что это значит? Это как «ты мне нравишься» по-дурацки? Или как «ты мой друг, я за тебя волнуюсь»?» Саша чувствует странные ощущения внутри. Илья такой... такой разный. Он может быть и милым, и злым одновременно. Тот мальчик, который чуть не расплакался в лесу от страха, и тот, что сегодня прижимал к дереву, — словно разные люди. — Всё хорошо, — говорит Саша, удивляясь сам себе. — Ты был прав. Я правда не думал о своей жизни. — Не думал? — Илья поворачивается к нему, вглядывается в темноту. — Совсем? — Совсем. Я никогда о ней не думаю. Смысл? — Саш... — Всё, закрыли тему. Они ложатся по спальникам. Илья дополнительно укрывается одеялом — ему холодно даже после всего дня. Саша не укрывается — ему не надо, он и так горячий. Он ложится на бок. В этот раз — лицом к Илье. И смотрит. Просто смотрит. Илье становится некомфортно. Он ёрзает, кутается в одеяло, смотрит то вверх, то вбок. — Ты... что-то хотел? — спрашивает он тихо. Саша молчит. Просто сверлит парня рядом с собой взглядом — жуткая херь, если честно. Он и сам понимает, что выглядит как маньяк перед атакой. Но не может отвести взгляд. — Саш? — голос Ильи уже почти панический. — Ты меня пугаешь. Саша не отвечает. Лишь проводит взглядом по Илье — с ног до головы, медленно, изучающе. Смотрит на чужие руки, сжатые в кулаки от напряжения. На плечи, ссутулившиеся под одеялом. На лицо — бледное даже в лунном свете, с огромными глазами, которые расширяются от непонимания. Силуэт, еще несколько часов назад сжимавший его ворот. Несколько часов назад спасавший ему жизнь. А сейчас — не знающий куда себя деть. Такой контраст сводит с ума. — Подожди, ты... — Илья не верит своим мыслям. Он медленно расплывается в улыбке. Хитрой. Понимающей. Улыбке. Он смотрит на Сашу — на его лицо, на глаза, на то, как тот сжимает край спальника, как кусает губу. Пазл складывается сам. Всё встаёт на свои места. Этот взгляд Саши — щенячий, почти невинный — он так не смотрел ни на кого. «Он понял, — панически думает Саша. — Он всё, блять, понял. Сейчас будет смеяться. Скажет, что это шутка. Сделает вид, что ничего не происходит. Или уйдёт». Но Илья не уходит. Илья делает небольшой рывок вперёд и обнимает Сашу. Крепко, как в лесу, когда было страшно. Но иначе. Не как испуганный ребёнок — как... как человек, который хочет быть рядом. В этот раз Александр не отворачивается. Не закатывает глаза. Он утыкается носом Илье в ключицу — в ямку между ключицами, пахнет Илюшиным шампунем, костром и ещё чем-то. Чем-то, от чего кружится голова. — Так теплее просто, — бормочет он в чужое тело, пытаясь оправдаться. — Для экономии тепла. Продуктивнее. — Конечно, — Илья гладит его по спине, легко, почти невесомо. — Для экономии. — Никаких других причин. — Никаких. — Я просто замёрз. — Я тоже. Илья обнимает крепче, утыкается носом в Сашину макушку, вдыхает запах дыма и речной воды. Саша чувствует его дыхание — ровное, тёплое. Чувствует его руки на своей спине — невесомые, но такие уверенные. «Так теплее, — думает он, закрывая глаза. — Реально теплее. Я не вру. Я просто греюсь. Всё». Но сам для себя он уже всё прекрасно понял. И боится этого больше, чем ледяной воды. Больше, чем отца. Больше, чем своей собственной пустоты, которая, кажется, начинает заполняться чем-то новым. — Илья... — Саша шепчет тихо, неуверенно. — М? — Спокойной ночи. — И тебе сладких снов. — Илья расплывается в улыбке и прижимается сильнее.