От ненависти до тошноты

— Саша, ну всё, всё, что с тобой? — Илья чуть-чуть отстраняется, пытается заглянуть в лицо Саши, понять, что там творится за этой щетиной, синяками и мутными глазами. Но Саша не даёт ему этого сделать. Он вжимается крепче в чужое тело, словно если отпустит сейчас, то Илья пропадёт навсегда. Растворится в воздухе, испарится, оставив только пустоту. — Ты меня придушишь, — шепчет Илья, но в голосе слышна улыбка. — Я не могу дышать. — И не надо, — бормочет Саша куда-то в шею. — Дышать необязательно. — Это полезно для жизни. — Жизнь переоценена. Илья смеётся тихо, устало, но искренне. Он скучал по Саше. Даже если Саша бухой в хламину, даже если у него щетина, которая колется и оставляет красные следы на коже, даже если он сейчас ревёт как не в себя, зато он прямо тут, в прихожей, уткнулся носом в Ильино плечо. Илья скучал. Очень скучал. Целую неделю он просыпался и засыпал с мыслью: «Где он? Почему не звонит? Почему не заходит в сеть? Он жив?» — и не находил ответа. Он обнимает Сашу в ответ настолько крепко, насколько может, вжимается в него всем телом, пытаясь передать всё тепло, которое копилось в нём эту неделю. Илья чувствует, как Саша дрожит, но не от холода, а от напряжения, от страха, от той бездны, в которую он провалился и из которой только что выбрался. — Саша, ты такой идиот, — шепчет Илья в мокрые от слёз волосы. — Я тебя.. Блять, ты.. — Я тебя люблю. Илья замирает. Сердце пропускает удар. Потом второй. И начинает колотиться где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Саша очень не часто это говорил. Практически никогда. Илья помнит каждое его «люблю» — их можно пересчитать по пальцам одной руки. И каждый раз это было как удар током. — Ты… — Илья сглатывает. — Ты чего? — Я тебя люблю, — повторяет Саша, не поднимая головы. Голос сбитый, заплетающийся, пьяный. Но искренний. Такой искренний, что Илья чувствует это каждой клеткой. — Прости меня. Я придурок. Я — самый большой придурок на свете. Я ударил тебя. Я сбежал. Я неделю пил и думал, что ты меня ненавидишь. — Всё, — Илья гладит его по спине, чувствует, как выступают позвонки. — Всё, Саш. Я здесь. Я никуда не ушёл. — Но я мог тебя потерять. — Не мог. — Почему? — Потому что я никуда не ухожу. Даже когда ты мудак. Особенно когда ты мудак. Потому что ты — мой мудак. Илья чувствует, как по его щеке скатывается слеза, он даже не заметил, как начал плакать. Или не переставал всё это время, с того самого момента, как Саша появился в его жизни. Илья плачет, но улыбается. Потому что Саша здесь. Живой. Пьяный, грязный, сломленный, но живой. — Ты весь в говне, — всхлипывает Илья, пытаясь перевести всё в шутку. — Где ты был, в помойке? — Почти, — Саша фыркает. — Господи, ты воняешь хуже, чем бездомный у магазина. — Я тебя люблю, — снова говорит Саша, и Илья чувствует, как внутри всё переворачивается. — Иди в душ, — Илья отстраняется, но Саша сжимает руки так, что не разомкнуть. — Саш, пусти. Я сейчас. — Нет. — Да. — Я не могу. — Можешь. — Ты исчезнешь. Илья смотрит на него, на его покрасневшие глаза, на то, как Саша сжимает его руки так, что костяшки белеют. Он видит настоящий, животный страх, который не спрятать за цинизмом и чёрным юмором. — Саша, — говорит он мягко. — Я никуда не исчезну. Я пойду с тобой. В ванную. Я не оставлю тебя одного. Хорошо? Саша молчит, но его глаза бегают от лица Ильи к двери ванной, от двери к окну. Потом он медленно кивает. — Хорошо, — говорит он. Голос как у ребёнка, которого заперли одного в тёмной комнате. Илья берёт его за руку и не отпускает. Ведёт в ванную, медленно, потому что Саша шатается, цепляется за косяки, пытается сохранить равновесие. Илья придерживает его за талию, чувствует, как дрожит чужое тело. — Не упади, — просит он. — Пытаюсь. — Пытайся лучше. Он чуть ли не закидывает Сашу в ванную, сил не хватает, чтобы сделать это аккуратно. Саша пошатывается, хватается за раковину, чуть не падает. — Раздевайся, — командует Илья. — Что? — Ну раздевайся. Ты когда вообще последний раз мылся? От тебя воняет за километр! Даже Сатир так не воняет, а он после физры — это отдельный вид искусства. Саша неуклюже снимает сначала кофту, из которой он не вылезал неделю, Илья морщится. Потом футболку. Следом идут штаны, он путается в штанинах, чуть не падает, и Илья подхватывает его, удерживая. — А… — Их тоже, — Илья закатывает глаза. — Ты что, собрался мыться в трусах? Саша стягивает боксеры, медленно, смущаясь. Он прячет глаза, отворачивается, хотя они уже видели друг друга голыми. Но тогда это было по-другому. Тогда он чувствовал себя увереннее, сильнее, контролировал ситуацию. А сейчас он стоит перед Ильёй голый, пьяный, грязный, с дрожащими руками и пустым взглядом. И ему стыдно. Стыдно за то, кем он стал. За то, что он здесь. За то, что ему нужна помощь. Илья включает душ. Настраивает воду — тёплую, почти горячую. Направляет струю на Сашу. Вода течёт по его телу, смывая грязь, пот, неделю одиночества. Илья залипает на то, как по его парню стекает вода: по плечам, по груди, по животу. Как вода смывает с него эту неделю, оставляя чистого, уязвимого Сашу. — Я сам могу! — Саша пытается отстраниться. — Сам ты всю неделю мог, — Илья убирает его руки. — Дай мне. Я хочу помочь. Саша замирает. Он смотрит на Илью сквозь мутную пелену, сквозь алкоголь и усталость. В глазах стоит вопрос. «Почему ты это делаешь? Зачем тебе это?» Илья не отвечает. Он просто берёт шампунь. — Он пахнет тобой, — Саша поднимает голову, и Илья чувствует, как тепло разливается внутри. Саша виновато смотрит из-подо лба на него, обнимает себя двумя руками, дрожит. Он похож на побитого щенка, который наконец нашёл хозяина. — Придурок, — Илья улыбается. — Это не он пахнет мной, а я пахну им. Он выдавливает шампунь на ладонь, начинает массировать Сашины волосы. Пальцы скользят по мокрым прядям, перебирают их, промывают каждый сантиметр кожи. Илья чувствует, как Саша расслабляется, его плечи опускаются, дыхание становится ровнее. Он закрывает глаза, утыкается подбородком в грудь Илье. — Ещё, — шепчет он. — Пожалуйста. Илья молчит. Внутри смесь нежности и боли. Он смотрит на Сашу, на его лицо, на котором нет привычной маски «на все похуй», на его прикрытые глаза, на то, как он дрожит от каждого прикосновения. И думает: «Как? Как ты умудрился стать таким? Как я могу любить тебя ещё сильнее, чем раньше?» — Ты когда ел в последний раз? — спрашивает Илья. — Не помню. — Дурак. Саша открывает рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент пенка от шампуня затекает ему прямо в рот. Он давится, кашляет, плюётся, пытается выплюнуть пену, которая уже заполнила весь рот. — Да тихо ты! — Илья хлопает его по голове. Саша затыкается. Мгновенно. За что мут, суки. Он виновато смотрит на Илью, послушно, словно его отругали за шалость. Александр открывает рот и показывает пену. Что-то мычит. Илья закатывает глаза так, что видно белки. Он не выдерживает, вместо того чтобы нормально помочь, направляет душ прямо Саше в рот. Вода заливается внутрь, Саша мычит, кашляет, отплёвывается, пытается закрыться руками. — Эй! — возмущается он, выплёвывая воду. — Ты что творишь?! — Сам виноват, — Илья пожимает плечами, но улыбки сдержать не может. — Нечего рот открывать, когда тебя моют. Саша молчит. И правда виноват. Он подставляет голову под струю воды. Покорно, как послушный пёс, который знает, что хозяин прав. — Закрой глаза, — командует Илья. — Надо смыть пену. Саша покорно закрывает. Он подстраивается под Илью, наклоняет голову так, чтобы тому было удобно. Илья уже заканчивает смывать, хочет отстраниться, как Саша перехватывает его свободную руку и кладёт себе на голову. — Ещё, — просит он. — Пожалуйста. Саша укладывает подбородок на бортик ванны, прикрывает глаза, выдыхает. Слишком уж это было приятно, когда впервые за всю неделю кто-то так нежно притрагивался к его волосам. И этот кто-то — Илья. Илюша удивлённо выдыхает. Сделал бы Саша так раньше? Никогда. Он бы сказал «отвали» или «я сам». Он бы не дал Илье прикасаться к себе так нежно, так заботливо, без спроса. А сейчас он просит. Сам. Впервые. Илья наливает ещё шампуня и медленно, ещё аккуратнее, чем до этого, перебирает каждую прядку. Массирует каждый миллиметр кожи, висок за виском, затылок, макушку. Саша довольно выдыхает, звук получается тихим. Это успокаивает. Они оба устали. Оба прошли через ад, только разными дорогами. — Тебе нравится? — шепчет Илья. — Очень, — Саша говорит это так, будто признаётся в чём-то постыдном. — Я хочу, чтобы ты всегда так делал. — Буду. — Обещаешь? — Обещаю. Илья вновь смывает пену с волос. Саша фыркает, отплёвывается от воды, которая так и норовит затечь в рот и в нос. Она тёплая, стекает по спине, по груди, по лицу. — Вот так, — Илья вытирает ему лицо рукой. — Молодец. Теперь давай гель. Выбирай, тут есть с шоколадом, а есть с вишней. — А ты каким пользуешься? — Саша смотрит на него мутными глазами. — Ты такой дурак, — Илья усмехается. — А ты — пидрилка. Илья берёт гель с шоколадом, он любит сладкие запахи, это одна из его маленьких слабостей. Выдавливает на мочалку. Гель пенится, пахнет шоколадными конфетами. Парень аккуратно начинает тереть Саше спину, делает все круговыми движениями. Саша довольно мычит. Кажется, он засыпает прямо на ходу. Голова клонится, веки слипаются. Столько бессонных ночей, столько тревоги, столько боли. Тело не выдерживает, требует отдыха. — Ты похудел, — замечает Илья, проводя пальцами по выступающим рёбрам. Саша не отвечает, он почти отключился. Илья не настаивает, продолжает мыть его спину, его плечи, его руки, грудь, спускается ниже. — Стой, я там сам! — Саша приходит в себя, когда Илья добирается до низа живота. — Ага, сам. Сам-сам. — Илья убирает чужие руки, которые попытались помешать, и начинает натирать мочалкой чужой живот. Потом переходит к лобку и члену. Он делает это без намёка, без подтекста, просто моет, как мыл бы себя. Аккуратно, быстро, профессионально. Саша отводит взгляд. Это всё ещё очень смущает. Благо, Илья быстро заканчивает. Он смывает с Саши остатки геля, выключает душ и помогает ему вылезти из ванной. — Вот полотенце, — Илья протягивает ему своё, большое, пушистое. — А то ты зальёшь всё. Саша вытирается. Чужим полотенцем, пахнущим Ильёй, чувствует тот самый запах, который действует на него словно наркотик. Он прижимает его к лицу, вдыхает, не может остановиться. Илье приходится силой вырывать своё полотенце из-под Сашиного носа. — Ну хватит, — смеётся он. — Вытираться надо, а не нюхать! — Оно пахнет тобой, — Саша смотрит на него серьёзно. — Я знаю. Я рядом. Илья протягивает ему свои пижамные штаны и футболку. — Надевай. Ты замёрзнешь. Саша быстро одевается. Они вместе идут в комнату Ильи. Здесь ничего не поменялось за неделю, всё такое же уютное и приятное. Та же кровать, тот же столик, тот же компьютер, который Саша подарил ему на Новый год. Постеры с аниме, учебники на полке. Илья силой укладывает Сашу на кровать, тот сопротивляется, цепляется за него, не даёт уйти. — Саша, ну что с тобой? — Илья пытается быть строгим, но голос срывается. — У тебя синяки под глазами, тебе нужно поспать! — Нет! — Саша чуть ли не скулит. — Я не буду! — Тебе надо! — Я боюсь, — выпаливает Саша. И замирает. Потому что признал это вслух. Потому что сказал правду. Потому что больше не может врать. Потому что слишком долго молчал и избегал. Потому что больше не простит себе, если будет недоговаривать. Илья замирает. Медленно садится на край кровати. Смотрит на Сашу. — Чего ты боишься? — тихо спрашивает он. Саша молчит. Собирает силы в кулак. Смотрит на свои руки, которые всё ещё дрожат. — Я боюсь, что это сон, — говорит он. — Что если я усну, я проснусь там. Один. В той квартире. Без тебя. И всё повторится. И я не выдержу. Я правда не выдержу, Илья. Саша жмурится, крепче сжимает руку Ильи, прячет лицо в подушку. — Я боюсь, — продолжает он. — Я всегда боялся. Но я не мог признаться. Думал, если признаюсь, ты уйдёшь. Подумаешь, что я слабый. — Ты не слабый, — Илья гладит его по голове. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю. — Сильные не плачут, — Саша всхлипывает. — Сильные плачут. И просят о помощи. И признаются в страхе. Это и делает их сильными. Не слабыми. Илья смотрит на него так, будто видит впервые. Перед ним не тот Саша, который строил из себя каменную стену. Не тот, который посылал всех нахуй и делал вид, что ему всё равно. Перед ним — обычный человек, который устал. Который боится. Который хочет, чтобы его просто обняли. Это делает Сашу еще прекраснее. Илья укладывает парня на кровать. Медленно, нежно, как что-то хрупкое. Саша не сопротивляется, он уже слишком устал. Илья ложится рядом, поворачивается к нему лицом. Саша сразу же прижимается к нему руками и ногами, словно хочет стать с ним одним целым. — Я никуда не уйду, дурачок, — шепчет Илья в макушку. — Я здесь. — Обещаешь? — Обещаю. Саша чувствует, как по щеке скатывается слеза. Он даже не понял, когда снова начал плакать. Но ему всё равно. Потому что Илья рядом. Он жив. Он с ним. Илья невесомо целует его в лоб. Поцелуй получается лёгким, нежным. Саша прикрывает глаза. Дышит ровнее, спокойнее. — Я тебя люблю, — бормочет он, засыпая. — Люблю тебя, зайчонок. — Я тоже, — шепчет Илья. — Я тоже тебя люблю. Саша отрубается через минуту. Пьяный, уставший, но спокойный. Илья лежит рядом, смотрит на него, на его расслабленное лицо, на спутанные волосы, на то, как он сжимает Ильину руку даже во сне. — Ты такой дурак, — шепчет Илья. — Самый лучший дурак на свете. Он проводит пальцами по его щеке,по скулам, по синякам, по щетине. Саша вздыхает во сне и улыбается. Улыбается так спокойно, как не улыбался никогда. Илья ложится рядом, прижимается к нему и закрывает глаза.

***

Саша медленно открывает глаза. Он никогда не чувствовал себя настолько отдохнувшим. Даже странно, ведь такое ощущение, будто он спал не двенадцать часов, а целую вечность. Или будто кто-то вытащил из него всю усталость, выжал как тряпку, и теперь он — новый, чистый, почти живой. Тёплое мягкое постельное бельё контрастировало с приоткрытой форточкой, от чего хотелось закутаться в одеяло сильнее. Холодный воздух щипал нос, но внутри разливалось тепло. Впервые за долгое время по-настоящему тепло. Саша медленно открыл глаза, сначала щёлочку, потом шире. В глаза сразу бросилась комната Ильи. Знакомые постеры на стенах, учебники на полке, компьютер на столе. Парень с облегчением выдохнул. Господи, слава богу это был не сон. Саша потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, как мышцы протестуют после недели лежания на диване в позе креветки. Он улыбнулся сам себе, в пустоту. Впервые за долгое время улыбнулся без надрыва, без боли. Просто улыбнулся, потому что хорошо. Но Ильи не было рядом. Саша повернул голову — пустая подушка. Паника поднимается из желудка, она липкая, до боли знакомая, она преследовала его всю неделю. Где Илюша? Куда делся? А вдруг он обиделся? Возненавидел? Ушёл, пока Саша спал, потому что понял, что не сможет с ним жить? Потому что Саша доставляет слишком много проблем, слишком много боли? Саша вскакивает с кровати. Одеяло цепляется за ногу, летит на пол вместе с подушкой. Саша не замечает. Он выбегает в коридор, осматриваясь. В ванной никого, хоть дверь открыта, свет выключен. В зале тоже пусто. Сердце колотится где-то в горле, в ушах, в висках. «Нет, нет, нет, только не снова». Он заглядывает на кухню. Словно гора с плеч. Илюша стоит там, что-то мешает лопаткой в сковородке. Он в клетчатой пижаме с длинными рукавами, в которой обычно спит. Кудри растрёпаны. Рыжик напевает что-то под нос, какую-то дурацкую песенку, которую Саша слышал в тиктоке от Сатира. Пахнет жареной картошкой и луком. Александру дважды повторять не надо. Он делает два резких шага и крепко обнимает Илью со спины. Руки смыкаются вокруг талии, лицо утыкается в плечо, в запах шампуня и дома. Саша закрывает глаза. Дышит. Он здесь. — Ай! Блять, Саша! — Илья пугается, дёргается, чуть не роняет лопатку. Но через секунду он уже улыбается. — Ты меня так до могилы доведешь! Подкрался, черт. Я думал, у нас тут тишина и покой, а ты как ёбаный ниндзя! — Я быстрый, — Саша говорит в его плечо. Его голос сонный, хриплый, но довольный. — Ты страшный, — поправляет Илья, но не вырывается. — И мокрый. Ты что, вспотел во сне? — Наверное. — Иди умойся, а потом завтракать. — Не хочу умываться. — Хочешь. Саша фыркает, но не отпускает. Он заглядывает через плечо Ильи на сковородку. Там золотистая картошка, с корочкой, с луком. Прямо как тогда, в первый день, когда они вдвоём с Ильёй делали проект. Саша тогда ещё злился на весь мир, а Илья пытался его накормить. И Саша злился, потому что не привык к заботе. А теперь — привык. И не хочет терять. В животе противно урчит, напоминая о том, что пора бы наконец поесть хоть что-то. Саша не ел нормально целую неделю . Точнее ел, но в его рацион входили: алкоголь, сигареты и вода. Желудок напоминает о себе спазмами и голодной тошнотой. — Ты спал больше двенадцати часов, — Илья продолжает мешать картошку, пытаясь делать вид, что Сашины объятия его не смущают. — Я уже думал, что ты умер, если честно. Проверял дыхание два раза. — И как? Дышал? — Еле-еле. Сначала я подумал, что ты просто пьяный вусмерть. Потом понял, что ты просто спишь. Потом снова подумал, что ты мёртв. А потом ты захрапел, и я успокоился. — Я не храплю. — Ещё как храпишь. Как трактор. Сатир бы гордился. Саша усмехается. Чувствует, как внутри разливается что-то тёплое от того, что Илья рядом. От того, что он шутит, что он злится, что он здесь. Не ушёл. — Не дождёшься, — Саша утыкается носом в его макушку. — Я всех переживу. — Ага, прям как таракан, — Илья хлопает его по руке. — Отпусти уже. Я картошку сожгу. — Сожги. Всё равно съем. — Ты в своём уме? — Не-а. Илья закатывает глаза, но улыбается. Он выключает газ, перекладывает картошку на тарелку, потом на вторую. Получаются две большие порции. Саша наконец отпускает его, садится за стол, неуклюже, по-детски, обхватив кружку с чаем двумя руками. — Ешь, — Илья ставит перед ним тарелку. — Пока горячее. Саша не заставляет себя ждать. Он ест жадно, как будто не ел никогда в жизни. Картошка обжигает рот, но ему всё равно. Он проглатывает куски, почти не жуя, запивает чаем. Илья смотрит на него, улыбается, но в глазах читается тревога. Он не прикасается к своей тарелке — ждёт. — Медленнее, — просит он. — Ты подавишься. — Не подавлюсь. — Я сейчас буду делать искусственное дыхание. — Тогда подавлюсь. Илья смеётся, его кудри падают на глаза. Саша смотрит на это и думает: «Как я мог уйти? Как я мог думать, что мне лучше без него?» Он доедает и даже не замечает, когда тарелка становится пустой. Откидывается на стул, сытый, уставший, почти счастливый. Илья тоже начинает есть, медленно, задумчиво, иногда поглядывая на Сашу поверх тарелки. Тишина. Только звон посуды и тихое шипение остывающей сковородки. — Саш, — говорит Илья, когда доедает. Его голос ровный, но в нём слышна сталь. — Нам надо поговорить. Саша напрягается. Сглатывает. Внутри чувсвуется холод. — О чём? — О том, что случилось. О всей этой неделе. О том, что ты сделал. — Я знаю, — Саша опускает глаза. — Я мудак. — Не перебивай. Саша опускает взгляд. Сердце начинает бешено биться. Илья отодвигает тарелку, складывает руки на столе. Смотрит на Сашу серьёзно, требовательно. Как будто он не Илья, а надзиратель. Только глаза остаются тёплыми, совсем не строгие. — Саша, я не могу снова через это пройти. Я не могу просыпаться и думать, что ты исчез. Я не могу обзванивать всех, искать тебя, стучать в чужие двери и слышать: «Нет, не знаю, уехал». Саша молчит. Ему хочется провалиться сквозь землю. — Ты просто исчез, — Илья продолжает, и голос его чуть дрожит. — Ты ударил меня, сказал гадости, а потом исчез. Не отвечал на сообщения, не брал трубку. Я думал, что ты… что ты больше не хочешь меня видеть. Что я тебе надоел. Что я сделал что-то не так. — Нет, — Саша поднимает голову. В глазах боль. — Илья, нет. Ты не сделал ничего. Это я… — Я знаю, что это ты, — Илья перебивает его. — Я знаю, что у тебя проблемы, Саша. Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что у тебя отец — монстр, и мать — не лучше. Я знаю, что ты боишься близости, боишься, что тебя бросят. Я всё это знаю. — Тогда почему ты… — Потому что я люблю тебя, идиот. Саша замирает. Смотрит на Илью, на его красное лицо, на горящие глаза, на то, как он сжимает пальцы в кулаки. — Но я не могу, — продолжает Илья. — Я не могу постоянно бояться, что ты уйдёшь. Я не могу жить в ожидании, что ты снова сорвёшься и пропадёшь. Это не жизнь, Саша. Это ад. Илья замолкает. Опускает глаза. Дышит слишком часто, прерывисто. — Только посмей так сделать ещё раз, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Я не переживу, если ты снова просто пропадёшь. Саша смотрит на него. На его дрожащие плечи, на его руки, которые он спрятал под стол. На его лицо, оно такое родное, такое уставшее. На кудри, которые падают на глаза. И чувствует как внутри что-то разрывается. — Я больше не сделаю так, — говорит он твёрдо, уверенно, — Я клянусь. — Клятвы ничего не стоят, — Илья поднимает голову. — Ты уже клялся. — Я знаю. — Саша наклоняется вперёд, кладёт руки поверх Ильиных. Холодные, дрожащие. — Но я многое переосмыслил, пока сидел в той квартире. Я понял, что я… что я делал не так. Я боялся. Я всегда боялся, что ты уйдёшь, и поэтому отталкивал тебя первым. Чтобы не было больно. Чтобы не ждать удара. А потом… потом я ударил тебя сам. И понял, что стал тем, кого ненавижу. — Ты не стал им, — Илья качает головой. — Ты просто испугался. — Это не оправдание. — Я знаю. Но я тебя прощаю. Саша поднимает глаза. Смотрит на Илью. На его грустную, но теплую улыбку. — Ты правда меня прощаешь? — Правда. Но если ты ещё раз так сделаешь… — Не сделаю, — Саша сжимает его руки. — Обещаю. Я больше не буду убегать. Я буду говорить. Даже если страшно. Даже если хочется спрятаться. Я буду говорить. Илья долго и пристально смотрит на него Потом кивает. — Ладно, — говорит он. — Верю. — Прямо так? Легко? — Легко, — Илья пожимает плечами. — А что мне ещё делать? Я люблю тебя. И я знаю, что ты не врёшь. Ты просто боишься. — Я люблю тебя, — Саша говорит это осознанно. — Я правда люблю тебя, Илья. И я не хочу тебя терять. Илья улыбается, светло, по-настоящему, как солнце сквозь тучи. Он встаёт, подходит к Саше, обнимает сначала осторожно, потом крепче. Саша утыкается лицом в его живот и чувствует, как внутри становится спокойно. Как пустота, которая была неделю, начинает заполняться чем-то тёплым и живым. — Ты дурак, — шепчет Илья в его макушку. — Самый лучший дурак на свете. — А ты — зайчонок. — Я серьёзно. — Я тоже. Они стоят так на кухне, посреди утреннего света, посреди тарелок и чашек, посреди этой жизни, которую они пытаются собрать заново. Илья поглаживает Сашу по голове медленными успокаивающими движениями. Саша не сопротивляется. Он вообще не хочет сопротивляться. Ничему. — Я останусь, — говорит он. — Если ты позволишь. — Ты уже остался, — отвечает Илья. — Спасибо, что пришёл. — Спасибо, что открыл дверь. Они ещё долго стоят так. До тех пор, пока за окном не начинает светить солнце. Через полчаса в квартиру вламываются Сатир и Слава. Не заходят — вламываются. Дверь открывается с таким грохотом, что Саша подпрыгивает на месте, а Илья роняет вилку. Он уже и забыл что писал ребятам. На пороге стоят двое, красные, запыхавшиеся, в куртках, наспех натянутых поверх домашней одежды. — ГДЕ ОН?! — орёт Сатир, заглядывая в прихожую. — Саша, ты живой?! — Слава отталкивает Сатира, влетает в коридор. — Живой, — Саша выходит из кухни, потирая затылок. — Чуть-чуть. Сатир буквально набрасывается на него, обнимает так, что у Саши хрустят позвонки. Трясёт, как грушу, приговаривая: — Ты ёбаный идиот! Куда ты пропал?! Мы обзвонили все больницы! Я думал, тебя убили! — Кто меня убьёт? Я сам себя убиваю, — Саша пытается отдышаться. — Это не смешно! — Слава тоже подходит, хлопает его по плечу. — Ты не отвечал неделю! Не писал! Не брал трубку! Мы с ума сошли! — Я знаю, — Саша опускает глаза. — Простите. Мне нужно было… — Что тебе нужно было? — Сатир отстраняется, смотрит на него. В глазах — злость, но под ней — боль. — Нужно было просто исчезнуть? — Нужно было подумать. — Подумать?! А мы тут, блять, все мозги себе сломали! Мы искали тебя! Я к твоему дому ходил, а там отец твой сказал, что ты ушёл и не вернёшься! — Он меня выгнал, — тихо говорит Саша. Сатир и Слава замирают. Переглядываются. Илья подходит сзади, встаёт рядом с Сашей, кладёт руку на плечо. — Он выгнал меня из дома, — повторяет Саша. — Потому что я гей. Потому что узнал про нас. — Он что, тебя избил? — Слава говорит тихо, почти шёпотом. Саша молча кивает. — Но это не важно. Важно то, что я ушёл и пропал. И вам всем пришлось меня искать. Я был мудаком. — Был? — Сатир усмехается, но в его усмешке тепло. — Ты и сейчас мудак. — Но ты наш мудак, — добавляет Слава. Илья смотрит на них и улыбается грустно, но светло. Он переводит взгляд на Сашу, на его ссутуленные плечи, на его лицо, на котором больше нет той маски « на всё похуй». На то, как он стоит, не прячется, не защищается. Просто стоит. — Ладно, — говорит Илья. — Хватит его мучить. Он только проснулся. — Мы его не мучаем, — Сатир поднимает руки в защитном жесте. — Мы заботимся! — Оригинальный способ заботы, — Саша фыркает. — А ты не ной! — Сатир толкает его в плечо. — Тебе повезло, что у тебя есть мы. И Илья. И вообще… — И вообще, — Слава подхватывает, — ты должен нам всё рассказать. По порядку. Что случилось. Где ты был. Почему не звонил. — Сейчас, — Илья перебивает. — Дайте ему поесть. И отдохнуть. Потом будете допрашивать. — А мы не можем подождать! — Сатир почти кричит. — Мы неделю ждали! — Подожди ещё пятнадцать минут. — Я не хочу! — Хочешь. Илья говорит это таким тоном, что Сатир затыкается. Смотрит на Илью, на его спокойное лицо, на руки, которые лежат на Сашином плече. — Ладно, — сдаётся он. — Пятнадцать минут. — Двадцать. — Хорошо, двадцать. Сатир и Слава усаживаются в зале, начинают что-то обсуждать шёпотом. Саша смотрит на своих друзей, на то, как они переживали, как искали его. Чувствует, как внутри снова тепло. Не только от Ильи. От того, что он не один. — Иди, — говорит Илья, подталкивая его в спину. — Побудь с ними. — А ты? — Я налью чай. Саша садится на диван между Сатиром и Славой. Они смотрят на него одновременно и зло, и с облегчением. — Если ты ещё раз так сделаешь, — Сатир сжимает кулак. — Не сделаю, — Саша смотрит на них. — Я клянусь. — Запоминай, — Слава кивает. — Мы тебя найдём. Даже если ты спрячешься на Луне. — На Луне нет кислорода, — Саша пытается улыбнуться. — Мы принесём кислород. А потом убьём. Вечер проходит в разговорах. Сатир и Слава не уходят почти до темноты, они сидят на диване, пьют чай, едят печенье, которое Илья достал из шкафа. Саша рассказывает не всё, не подробно, но достаточно. Про отца, про неделю в чужой квартире, про то, как пил и думал, что всё кончено. Илья сидит рядом, держит его за руку, иногда сжимает пальцы. Сатир слушает с открытым ртом. Слава с ахуевшим от всего лицом. — Твой отец — мудак, — наконец говорит Сатир. — Это факт. — Я знаю. — Но ты справился. Ты здесь. — Я здесь, — Саша кивает. — Спасибо, что искали. — Всегда, — Слава смотрит на него. — Если ты пропадёшь, мы будем искать. Всегда. Поздно вечером они уходят. Саша провожает их до двери, стоит в коридоре, пока Сатир и Слава спускаются по лестнице. Слышит, как Сатир кричит снизу: — Если что — звони! — Звякну! — кричит в ответ Саша. — Пиздабол! — Сам пиздабол! Дверь закрывается. Тишина. Саша поворачивается к Илье. Тот стоит на пороге кухни, смотрит на него, обнимает себя руками, в пижаме, босиком, такой домашний и родной. — Я устал, — говорит Илья. — Я тоже, — Саша подходит к нему. Он останавливается в шаге. Смотрит на Илью, на его уставшее лицо, на его глаза, которые всё ещё немного красные. На его руки, которые дрожат то ли от холода, то ли от пережитого. — Илья, — говорит Саша. — Я должен тебе кое-что сказать. — Что? — Мой отец выгнал меня, — Саша смотрит на него. — Я не знаю, что будет. У меня нет денег, нет жилья, нет ничего. Я… не знаю, куда мне идти. Но я не хочу тебя обременять. Я понимаю, если ты… — Саша, — Илья перебивает его. — Заткнись. — Что? — Я сказал — заткнись. Ты остаёшься здесь. Со мной. Живёшь у нас, пока не встанешь на ноги. Понял? Саша смотрит на него. Не верит. — Ты серьёзно? — Серьёзней не бывает. — Илья делает шаг вперёд, берёт его за руки. — Ты — мой парень, Саша. Ты — моя семья. Ты можешь жить здесь сколько хочешь. Я поговорю с мамой. Она не против. Она уже спрашивала, где ты. — Твоя мама… — Она знает, что ты мне дорог. Она догадывается. И она не против. Она хочет, чтобы я был счастлив. А я счастлив, когда ты рядом. Саша смотрит на него. Чувствует, как внутри что-то разрывается и собирается заново. Как рушатся стены, которые он строил годами. Как на место пустоты приходит что-то новое. — Я не знаю, что сказать, — шепчет он. — Тогда просто обними меня. Они обнимаются. Крепко, так, что рёбра трещат. Саша утыкается носом в Илюшино плечо, вдыхает запах шампуня и дома. Чувствует, как Илья гладит его по голове. — Ты мой зайчонок, — шепчет Саша. — А ты мудила. — Я люблю тебя. Илья замирает на секунду. Потом улыбается. Саша стал говорить это чаще. — Я тоже тебя люблю, — говорит он. — Даже когда ты мудак. — Илья, спасибо. — За что? — За всё. За то, что открыл дверь. За то, что не прогнал. За то, что дал мне шанс. — Я всегда буду давать тебе шансы, — Илья смотрит ему в глаза. — Пока ты не перестанешь их просить. Они идут в комнату. Саша ложится на кровать, Илья рядом. Прижимается, обнимает, укрывает одеялом. Саша закрывает глаза. Чувствует, как дыхание Ильи на его шее. Как его рука на груди. Как тепло разливается по телу, заполняя пустоту. — Спокойной ночи, — шепчет Илья. — Спокойной ночи, — Саша сжимает его руку. Они засыпают в обнимку. Впервые за долгое время спокойно. Без страха. Без боли. Без этой пустоты, которая была внутри. Саша знает: завтра будет новый день. И он будет не один.