От ненависти до тошноты

Саша приходит в себя лишь под утро. К сожалению не от будильника. Саша хоть его и ненавидел, но сейчас лишь мечтал о том, чтобы это все было сном. Он приходит в себя от холода, который пробрался под кожу, под кости, под самые внутренности, где обычно прячутся чувства. От света, который медленно, нехотя, начинает разливаться по небу. Улица медленно светлеет, но радости в этом нет. Свет не несёт тепла. Он просто есть. Такой тусклый, словно напоминание о том, что ночь кончилась, а Саша всё ещё здесь, а не в своей тёплой кровати. Руки и ноги почти не шевелятся. Пальцы онемели. Саша пытается согреть их, зажимая в ладонях, дыша на них, растирая. Пальцы не чувствуют ничего, кроме холода. Кажется, если сейчас провести по ним ножом, он не почувствует боли. Хорошо было бы. Больно быть не может, если ты уже мёртв внутри. Благо, хотя бы снег перестал падать, а небо прояснилось, ветер утих. Александр медленно поднимается со скамейки. Его движения можно сравнить с движениями старого человека, который доживает последние минуты. Слишком медленно, словно болит каждый сустав на теле. С него падают снежинки, крупицы белого снега, которые за ночь налипли на плечи, на голову, на ресницы. Он отряхивается, делает это механически, не думая. Вспоминает, что зимой нельзя садиться на холодное, ведь можно заболеть. Вспоминает, что Илья говорил ему это, когда они гуляли. "Саш, не садись на голую скамейку, простудишься". Саша сел. Саша простудится. Саше всё равно. Память предательски подкидывает яркие картинки. Они с Ильёй лепили снеговика. Илья смеялся, запрокидывая голову, кудри развевались на ветру, щёки были красными, глаза — огромными, полными счастья. Тогда всё было хорошо. Становится паршиво на душе. Словно сердце кошки скребут своими маленькими, острыми когтями, царапают, раздирают, не дают дышать. Как там Илья? Интересно, что он сейчас делает? Спит? Плачет? Смотрит в потолок, как Саша? Или уже забыл, уже живёт дальше, потому что Илья — сильный, Илья — солнышко, которое светит даже сквозь тучи? Саша закусил губу, а она в ответ противно отозвалась болью. Вкус крови был как всегда железный, солоноватый. Саша проводит языком по губе, она разбита, припухла. Наверное, ещё вчера. Или сегодня ночью, когда отец бил, а он не защищался. Не хотел. Зачем защищаться, если ты сам — причина? Если ты — монстр, которого нужно уничтожить? Это будет тяжёлый день. Да что уж там день — неделя. Год. Жизнь. Саша заходит в ближайший магазин. Автоматическая дверь открывается, выпуская тепло. Саша щурится, привыкая к свету. В нос ударяет запах хлеба, кофе, чего-то сладкого. Внутри магазина тепло, но Саша не чувствует. Он механически осматривает полки, идёт по привычному маршруту, к стендам с энергетиками. Ноги сами ведут. Берёт все так же механически. Большая ледяная банка охлаждает руку. Саша не чувствует. Вся ночь прошла без сна, и сейчас организм требует хоть какой-то подпитки. Он смотрит на отдел с едой, там уже лежат готовые завтраки, йогурты, бутерброды в упаковке. Живот урчит от голода. Саша не чувствует. Еда это для нормальных людей, для живых. Саша подходит к кассе, расплачивается. Девушка на кассе смотрит на него странно, смотрит на его разбитые губы, на синяки, на мятую кофту, на то, что он без шапки и куртки, на снег в волосах. Смотрит с жалостью. Или с брезгливостью. Саша не разбирает. Ему всё равно. — С вас сто пятьдесят рублей, — говорит она. Саша хочет открыть приложение со скидочной картой, но телефон отзывается чёрным экраном. Разрядился. Александр вздыхает, достает карту из под чехла телефона, протягивает ее продавщице. Оплата проходит. Он забирает энергетик, выходит на улицу. Холод бьёт в лицо с новой силой. Саша открывает банку, делает глоток. Сладко, противно, горло обжигает. Но это что-то. Что-то, что напоминает, что он ещё жив. Жаль, но Саша не чувствует. На душе паршиво. Словно все разом решили отказаться от Саши. Словно он сам решил отказаться от всех, поочерёдно. От Ильи — потому что ударил. От семьи — потому что они выгнали. От друзей — потому что он не может им позвонить. Не может посмотреть в глаза. Не может сказать «мне нужна помощь», потому что он всегда тот, кто помогает, а не тот, кому помогают. Именно сейчас Саша ощутил, насколько сильно ему не хватает своего весёлого рыженького пидрилки, который бегает под боком туда-сюда, пытается помочь даже в самую трудную минуту. Который суёт свой нос в его дела, когда Саша хочет просто побыть один. Который говорит «не кури» и «надень шапку» и «ты чего такой злой?». Который единственный, кто смотрел на Сашу не как на проблему, а как на человека. Илья, может, и не умеет правильно поддерживать. Не умеет говорить нужные слова, которые лечат. Не умеет помогать с самоанализом, не умеет разбирать его поступки, находить причины, копаться в детстве. Зато он умеет поднимать настроение. Зато он умеет согревать. Даже в такой холодный день. Или ночь. Саша не разбирал. У него всё было затуманено — мысли, чувства, воспоминания. Каждый раз, когда он моргал, перед глазами появлялось лицо Ильи. Илья стоял там, у стены. Ругался, кричал. «Ты такой же, как твой отец». Саша сам виноват. Интересно, что сейчас делает Илья? Ему грустно? Может, он переживает, плачет, жалуется маме, выкидывает подарки. Или ему всё равно? Может, он радуется, что наконец избавился от такого мерзкого человека, как Саша. Избавился от того, кто бьёт, кто не умеет говорить о чувствах, кто отдаляется, когда становится страшно. Может, он сейчас сидит и смеётся над Сашей. Или вовсе проклинает его. Или ему похуй. На душе становится ещё более противно. Тошнота подкатывает к горлу, но она не от энергетика, от мыслей. Хочется добежать до дома Ильи, через все дворы, через дороги, через весь город. Ворваться в квартиру, упасть на колени, извиниться, попросить прощение, хоть сколько раз, хоть до хрипоты, хоть до крови. Хоть за всю жизнь. Саша уже делает рывок, ноги сами собой начинают идти в ту сторону. Туда, где Илья. Где его тепло, его кудри, его улыбка. Где можно всё исправить. Но внутри всё обрывается. А если Илье будет лучше без него? Это ведь правда. Это ведь не додумки, не плод больного воображения. Это объективная реальность, которую Саша пытается отрицать, но которая режет по глазам. Если смотреть на ситуацию без романтизации, без соплей, без «он моё солнышко» — Илья слишком хороший. Слишком позитивный. Слишком жизнерадостный. Слишком светлый, а Саше рядом с ним не место. Вся его жизнерадостность убивается о Сашу. Каждое утро, когда Илья пишет «доброе утро» и получает в ответ «ага», в нём умирает капелька счастья. Каждый раз, когда Саша отворачивается, не берёт за руку, делает вид, что они не вместе, Илья улыбается, но внутри у него что-то ломается. Каждый раз, когда Саша говорит «пошёл нахуй», не как шутку, а как способ защиты, Илья сглатывает комок в горле. Если бы не Саша, Илья бы не страдал так часто. Если бы не Саша, он бы не испытывал этих негативных и отрицательных эмоций, не грустил бы, не тосковал, не плакал в подушку, перечитывая их переписку и думая, что сделал не так. А сейчас, наверное, сидит там, где-то в своей комнате. Может быть, плачет. Может, смотрит на стену. Может, уже всё рассказал маме, а та сказала, что Саша не тот, кто ему нужен. Может быть, он согласился. А может, ему всё равно. Саша не знает. Саша не может знать. У него нет телефона, он разрядился. У него нет зарядки. У него нет сил думать. Но Саша знает одно: если бы он сам плакал, Илья бы всегда помог. Пришёл бы хоть сквозь ураган, хоть через весь город, хоть в три часа ночи. Нашёл бы способ развеселить, хоть дурацким мемом, глупой шуткой, объятиями, от которых Саша сначала напрягается, потом расслабляется, потом засыпает у него на груди. Чем угодно. Илья слишком хороший. Саша не заслуживает Илью. Он останавливается. Посреди улицы, посреди снега, посреди этой дурацкой жизни. Стоит и смотрит в одну точку, то на сугроб, то на грязный асфальт, то на свои промокшие кроссовки. Дышит слишком тяжело, слишком рвано. Илье будет сильно лучше без него. Без его вечной апатии и меланхолии. Без его молчаливых высказываний и шуток, от которых хочется плакать. Без его «пошёл нахуй», которые он говорит даже когда хочет сказать «люблю». Саша сжимает банку с энергетиком, та в ответ хрустит, мнётся. Потом разжимает пальцы, смотрит на них. «Ты нужен ему? — спрашивает внутренний голос. — Ты нужен ему, как воздух, как ты думаешь? Ты нужен ему, чтобы страдать? Чтобы портить жизнь? Чтобы сделать его таким же сломанным, как ты?» — Нет, — шепчет Саша. «Вот именно. Нет. Ты не нужен ему. Ты — токсичное чмо. Ты — яд. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Уйди. Исчезни. Не порти ему жизнь». Саша поворачивает. Идёт в противоположную сторону.

***

Саша снимает у знакомого квартиру. Буквально приходит к нему домой, ведь даже позвонить нормально не может. Тот, хоть и немного в шоке, но пускает Сашу. — Мне нужна квартира. На неделю. Есть? — Есть, — парень не спрашивает, зачем, почему, что случилось. Ему плевать. Ему нужны деньги. — Десять кесов на неделю, студия. — Давай. — Ему похуй где жить. Саша снимает деньги с банкомата, наличкой, отдаёт, без договора, без подписей. А зачем. Парень даёт адрес, код от домофона, ключи. Саша едет на автобусе, в нем холодно, пусто. Внутри Саши точно так же. Квартира очень маленькая, однокомнатная, на первом этаже хрущёвки. Обои в цветочек, продавленный диван, старая плита, холодильник, который гудит как трактор. Запах сырости и чужой жизни. Саша заходит, закрывает дверь, прислоняется к ней спиной. По привычке хочет проверить телефон, но тот мёртв. У них с Сашей есть что-то общее. Александр смотрит на чёрный экран. На своё отражение, оно бледное, уставшее, с синяками под глазами, с разбитой губой. Смотрит и не узнаёт себя. Зарядника с собой нет. В квартире тоже нет. Нет так нет. Значит, так надо. Значит, в пизду всё. Значит, Саше и не нужен телефон. Не нужно отвечать никому — ни Сатиру, ни Славе, ни маме, которая, может, даже и не заметила, что сына нет дома. Интересно, ему пишут? Сатир? Слава? Илья? Может, мама? Саша не узнает. И не хочет. Он садится на диван. Продавленный, скрипучий. Смотрит в стену. Думает. Ни о чём. Весь день проходит как в тумане.

***

День первый.

Саша просыпается на диване. Точнее как просыпается. Открывает глаза. Уснуть так и не получилось. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, слушал, как гудит холодильник и где-то за стеной плачет ребёнок. В голове полная пустота. Раньше пустота была мёртвая, она приходила после скандалов с отцом, когда все слова сказаны, все двери захлопнуты. Сейчас — другая. Более глубокая. Бездонная. Он встаёт. Идёт в душ. Вода здесь еле тёплая, ржавая сначала, потом прозрачная. Саша стоит под струёй долго. Смотрит на свои руки. На синяки, на ссадины. На себя в мутном зеркале. «Ты — монстр», — говорит отражение. Саша отворачивается. Нет желания разговаривать. Саша одевается, все в ту же кофту, те же джинсы, те же кроссовки. Он идёт в магазин. Покупает пачку сигарет, зажигалку, две бутылки пива. Возвращается в квартиру. Поднимается по лестнице, сталкивается с каким-то стариком. — Молодой человек, вы это что себе позволяете? Никакого уважения к старшим! Так вы еще и пьющий! Вам сколько лет? А вот я в свое время... Саша не слушает дальше. Он молча заходит в свою квартиру, садится на диван. Открывает бутылку. Саша ненавидит алкоголь. Всегда ненавидел. Вкус у него отвратительный, последствия — мерзкие. Он видел, что делает алкоголь с отцом — превращает человека в животное, снимает маски, выпускает наружу всё самое тёмное. Саша не хотел быть таким. Но теперь какой смысл? Илья сравнил его с отцом. Значит, Саша уже такой. Значит, маски сняты, тёмное наружу. Значит, пить не пить, разницы нет. Всё равно чудовище. Он пьёт. Прямо из горла, ублюдский вкус, горячий, тошнотворный. Пьёт, чтобы забыться. Пьёт, чтобы выключить голову. Пьёт, чтобы не думать об Илье. Чтобы не видеть его лицо перед глазами. Чтобы не слышать голос: «Ты такой же, как твой отец». Не получается. Пиво делает только хуже, его голова тяжелеет, мысли путаются, становятся липкими, вязкими. А лицо Ильи никуда не исчезает. Оно здесь, в темноте, на потолке, на стенах. Улыбается. Плачет. Кричит. Саша выкуривает полпачки за вечер. Сидит на подоконнике, смотрит в окно, на чужой двор, чужие машины, чужих людей, которые живут свои жизни. У них всё хорошо. У них есть дома, семьи, люди, которые их любят. У Саши — нет. Он ложится на диван. Не спит. Смотрит в стену. Всю ночь.

День второй.

Саша не помнит, когда уснул. Просыпается от того, что холодильник гудит слишком громко. Или от того, что сердце болит. Или от того, что кто-то звонит в дверь. Он не встаёт. Лежит, смотрит в стену. Может приснилось? Кому он нужен? Саша медленно поднимается. Идёт на кухню, пьёт воду из-под крана, она невкусная, холодная. Смотрит в окно, там все тот же снег, но он уже не кажется мягким и пушистым, лишь грязным и серым. Серое небо, серые дома. Весь мир — серый. Без Ильи — серый. Он не ест. Не хочется. Желудок сжимается при одной мысли о еде. Организм отказывается от пищи, как от ненужного, лишнего. Зачем есть, если всё равно всё плохо? Зачем есть, если внутри пустота, которую не заполнить? Саша берёт вторую бутылку пива. Открывает. Пьёт. Мысли как туман. Он не может сосредоточиться, не может думать, не может чувствовать. Только память, она, к сожалению, работает на ура. Подкидывает картинки, одну за другой. Илья смеётся. Илья поправляет кудри. Илья трогает его за руку, когда хочет внимания. Илья шепчет: «Я тебя люблю». Саша закрывает глаза. Сжимает виски — больно, но это отвлекает. Вечером он пытается найти зарядку для телефона. Обыскивает квартиру — ящики, шкафы, полки. Нет. Ни одной зарядки, ни одного провода. Телефон мёртв. Саша кидает его на диван — бесполезный кусок пластика и стекла. «Может, и правильно, — думает он. — Не с кем разговаривать». Ночью он не спит. Смотрит в потолок.

День третий.

Саша просыпается от холода. Батареи еле тёплые, окна старые, дует. Он закутывается в одеяло, оно тонкое, драное. Не греет. Он идёт в магазин. Снова пачка сигарет. Бутылка водки — на этот раз водки, обычной, мерзкой, грязной. Потому что нужно что-то крепкое, чтобы вырубиться. Чтобы не думать. Чтобы не помнить. На кассе — другой продавец. Парень, лет двадцати, с татуировкой на руке. Смотрит на Сашу, на его лицо, на синяки. — Ты в порядке? — спрашивает. — Ага, — Саша не смотрит на него. — Выглядишь хреново. — Бывало и лучше. Парень хочет сказать что-то ещё, но Саша забирает пакет и уходит. Не хочет разговаривать. Не хочет, чтобы кто-то видел его таким. Дома он пьёт водку. Прямо из горла, горько, обжигает пищевод. Не привык, кашляет, давится. Пьёт ещё. И ещё. В голове — каша. Мысли исчезают, память мутнеет. Саша смотрит в стену и не видит ничего. Хорошо. Он падает на диван, тело тяжёлое, непослушное. Всё плывёт. В ушах — звон. Саша закрывает глаза. Глоток за глотком, он не может, отрубается. Пустая бутылка падает на пол, разбивается.

День четвёртый.

Саша просыпается от того, что его тошнит. Бежит в туалет, слава богу успевает. Стоит на коленях перед унитазом, его выворачивает. Сначала водкой, потом желчью, потом — просто спазмами, пустотой. Он сидит на холодном кафеле, прислонившись спиной к стене. Голова раскалывается, во рту мерзная горечь, тело ватное. Смотрит на свои руки, те дрожат. «Ты — как отец, — говорит голос в голове. — Пьёшь, как он. Страдаешь, как он. Разрушаешь всё вокруг, как он». — Я не он, — шепчет Саша. «А кто ты? Посмотри на себя. Сидишь в чужой квартире, пьёшь водку, куришь. Кто тебя найдёт? Кто позвонит? Кому ты нужен?» Саша молчит. Никому. Он встаёт, умывается холодной водой. Смотрит в зеркало, под глазами мешки, лицо серое, губа запеклась, синяки стали жёлтыми — заживают. Плевать. Он не ест снова. Пьёт только воду, пытается успокоить желудок. Потом — сигарету. Потом — водку. Заедает это всё безразличием. Вечером он смотрит в окно. Двор пустой, только дети играют в снежки, они смеются, кричат, живут. Саша смотрит и не завидует. Он вообще ничего не чувствует.

День пятый.

Саша не помнит, сколько выпил. Бутылки валяются на полу, три, четыре, может, пять. Он сбился со счёта. Голова болит постоянно, не переставая. Руки трясутся. Саша сидит на диване, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку, на обоях пятно. Похоже на котика. Илья любит котиков. — Не думай, — шепчет он себе. — Не думай о нём. Думает. Думает о том, как Илья впервые взял его за руку, там, в кино, на последнем ряду, когда было темно и никто не видел. Как сжал пальцы, робко, неуверенно. Как Саша не отдёрнул руку. Впервые не отдёрнул. Думает о том, как Илья спал в его кофте, на диване, свернувшись калачиком, кудри разметались, ресницы подрагивают. Как Саша смотрел на него и не мог поверить, что это происходит с ним. «Позвони ему, — шепчет голос. — Извинись. Объясни. Он поймёт». — У меня нет телефона. «Найди зарядку. Попроси у соседей. Выйди на улицу, в конце концов». — Не могу. «Почему?» — Потому что я боюсь. Саша замолкает. Боится. Боится услышать голос Ильи — холодный, злой, обиженный. Боится, что Илья скажет: «Ты мне больше не нужен». Боится, что Илья уже забыл его. Боится, что Илья с кем-то другим. С той девчонкой, которая подкатывала в школе. С кем-то, кто лучше, добрее, нормальнее. Саша не выходит из квартиры. Не ест, не пьёт, уже даже алкоголь, не спит. Сидит на диване, курит, смотрит в стену. В голове какой-то пиздец. Его мучают галлюцинации. Ему кажется, что Илья сидит рядом, на краю дивана, смотрит на него, улыбается. Саша поворачивается — никого. Только тени. «Ты сходишь с ума, — говорит голос. — Поздравляю». — Отвали. «Не отвалю. Я — это ты. Я всегда с тобой». Саша закрывает глаза. Илья там, в воспоминаниях. Улыбается. Затем отворачивается, уходит. Саша хочет крикнуть, позвать, но не может. Саша не слышит звонка сразу. Или слышит, но думает, что это галлюцинация, очередная, уже за день. В этой квартире галлюцинации стали нормой: ему кажется, что стены дышат, что холодильник разговаривает с ним голосом отца, что в углу комнаты сидит Илья и молча смотрит. Саша уже привык. Не оборачивается. Звонок повторяется. Настойчивый, противный, режущий по ушам. Саша морщится, трет лицо ладонями, его щетина колется, кожа сухая, горячая. Голова раскалывается так, что каждый звук отдаётся в висках пульсирующей болью. — Блять, — хрипит он в пустоту. Звонок в третий раз — длинный, с паузами. Кто-то не просто звонит, кто-то ломится. Саша медленно, с трудом поднимается с дивана. Тело не слушается — ноги ватные, спина затекла, руки дрожат. Он обходит пустые бутылки — они валяются на полу, как тела после побоища. Зелёные, коричневые, прозрачные. Саша не помнит, сколько их. Не помнит, сколько дней прошло. Не помнит, какое сегодня число. Идёт к двери, шатаясь, цепляясь за стены. В коридоре темно. Он нащупывает ручку, поворачивает. Дверь открывается с протяжным скрипом, несмазанные петли, старая хрущёвка. На пороге — знакомый, сдавший ему эту квартиру. Рожа недовольная, брови сдвинуты, руки в карманах куртки. За его спиной — толпа. Саша щурится, пытается сфокусировать зрение. Тот самый дед с первого этажа и две бабки с авоськами, с клювастыми носами и горящими глазами. Пенсионеры. Соседи. — А вот и он! — голос деда — скрипучий, как несмазанная телега. — Явился, не запылился! Саша не понимает, что происходит. Стоит на пороге, моргает. Свет из подъезда режет глаза. Он не выходил на улицу несколько дней, привык к полутьме. — Что? — голос хриплый. — Что? — передразнивает одна из бабок. — Ты ещё спрашиваешь, что?! Ты вообще кто такой? Чего в нашей квартире делаешь? — Квартира съёмная, — Саша трёт переносицу. — Я съе... — Ничего ты не съехал! — перебивает дед. — Мы тут живём, понял? В нашем доме! А ты... ты... ночами музыку орёшь! Свет не выключаешь! Ходишь, топаешь как слон! Саша молчит. У него нет музыки. Он даже телевизор не включал. Он сидел в тишине всю неделю. Только холодильник гудел и бутылки звенели. Но спорить с дедом — всё равно что спорить со стеной. — И пахнет! — вступает вторая бабка. — Чем это у тебя пахнет?! Перегаром! Сигаретами! Что ты там куришь, молодой человек?! — Нельзя курить в жилом помещении! — поддакивает первая. Они наваливаются на него, с трёх сторон, с четырёх. Слова перекрывают друг друга, кричат, размахивают руками. Саша отступает на шаг, в квартиру. Пенсионеры не заходят, только заглядывают через порог, щурятся, нюхают. — Безобразие! — орёт дед. — Менты! Надо ментов вызывать! — Зачем ментов? — Парень, сдающий квартиру наконец подаёт голос. Стоит в стороне, смотрит на Сашу с усталостью, с раздражением. — Саш, ты чего устроил? — Ничего, — Саша пожимает плечами. — Я тихо сидел. — Тихо?! — бабка закатывает глаза. — Он говорит — тихо! А у нас стены ходуном ходят! Пол дрожит! Ты там, может, с кем-то... Она не договаривает, но взгляд красноречивый. Саша понимает. Ему плевать. — Ты видела его лицо? — шепчет вторая. — Синяки. Побитый. Наверное, наркоман. — Точно наркоман! У них всегда такие лица! Саша слушает и не слушает. Голоса сливаются в один, в голос, который живёт у него в голове уже месяц. «Ты — монстр. Ты — наркоман. Ты — кусок дерьма». Ничего нового. Парень отодвигает бабок, заглядывает в квартиру. Видит бутылки, пепел, пустые пачки. Сморщивается. — Саш, ты же обещал, что будет порядок, — говорит он. — Что квартира как новая. — Я уберу, — Саша смотрит на него мутными глазами. — Завтра. — Завтра уже сегодня. — Сдающий вздыхает. — Съезжай, Саш. Прямо сейчас. — Куда? — Не мои проблемы. Я деньги верну, не все, половину. Но съезжай. Мне проблемы с соседями не нужны. Пенсионеры довольно кивают. Дед тычет палкой в сторону Саши: — Вон! Вон отсюда! Чтоб духу твоего не было! Саша ничего не говорит. Берёт телефон, кофту. Надевает медленно, как робот. Выходит в коридор. Пенсионеры брезгливо расступаются. — Хоть бы спасибо сказал! — кричит ему вслед бабка. — Мы из-за тебя ночей не спали! — Молодёжь пошла! — поддакивает вторая. — Ни стыда, ни совести! — Слышь, парень! — орёт Дед. — Если ещё раз здесь появишься — я полицию вызову! На улице как всегда холод. Саша выходит из подъезда, щурится, там темно, фонари горят, снежинки кружатся. Саша достаёт последнюю пачку сигарет, та уже почти пустая. Прикуривает, руки дрожат, зажигалка не слушается. Белые, холодные пальцы не чувствуют. Нет телефона. Нет квартиры. Нет дома. Нет семьи, которая выгнала. Нет друзей, которым он не звонил неделю. Нет Ильи, который, может быть, уже забыл. Который, может быть, плакал. Который, может быть, решил, что Саша бросил его навсегда. Ничего нет. Лишь остатки сигарет — три штуки в мятой пачке. Саша идёт по улице. Не знает куда. Ноги сами несут по знакомому маршруту, мимо дворов, мимо остановок. Город спит — фонари горят, машины редко проезжают, людей почти нет. Саша как призрак. Белая тень в темноте. Саша забегает в магазин, берет с полки зелёный абсент. Терять уже нечего. Покупает. Открывает. Пьёт. Прямо из горла, стоя посреди улицы, под снегом. Абсент слишком горький, пряный, жжёт пищевод. Саша не морщится, он не чувствует вкуса. Пьёт большими глотками, как воду. Организм не выдерживает. Саша не пил такую крепость никогда, даже водка была мягче. Голова кружится сразу, мир расплывается, фонари превращаются в светящиеся кляксы. Саша допивает бутылку всю, до дна. Бросает в сугроб. Накрывает мгновенно. Не проходит и нескольких минут. Мир переворачивается. Саша теряет равновесие, шатается, хватается за фонарный столб. Его не тошнит. Он наклоняется, но не рвёт. Только кашляет, давится, сжимает живот руками. Ноги не слушаются, они сами несут его куда-то. На автомате. Он не понимает, куда идёт. Мозг отключился, остались только ноги, только память тела, только привычка. Саша не помнит, как проходит через дворы, как переходит дорогу, как минует знакомые улицы. Он приходит в себя только когда оказывается у подъезда Ильи. Становится хуёво. Слишком много воспоминаний с этим подъездом. Подъездная дверь приоткрыта. Саша толкает её плечом, заходит внутрь. Темно, пахнет сыростью, кошками и чем-то ещё, чем-то домашним. Тёплым. Как у Ильи. Лестница. Ступенька за ступенькой. Саша поднимается медленно, ноги не слушаются, мир вращается. Он держится за перила, но перила ускользают, и он почти падает, хватается за стену, удерживается. Третий этаж. Площадка. Дверь. Дверь Ильи. Собирает все силы в кулак. Пальцы дрожат, когда он подносит руку к звонку. Промахивается. Делает вторую попытку. Нажимает. Звонок звучит громко, даже противно. Саша ждёт. Никто не открывает. Он жмёт снова. Ещё. Ещё. Тишина. Саша опускает руку. Прислоняется лбом к двери, к холодному железу. Закрывает глаза. «Он не хочет меня видеть, — думает он. — Он обиделся. Он забыл. Он — с кем-то. Он...» Дверь открывается. Илья стоит на пороге. В пижаме, в клетчатой, с длинными рукавами, в которую он кутается, когда ему холодно. Волосы растрёпанные, спутанные, как будто он только что встал с кровати. Или не спал. Красные опухшие глаза с тёмными кругами. Он плакал. Недавно. Или всё время. Саша смотрит на него и не может дышать. Илья смотрит на Сашу и замирает. Они стоят так секунду, две, десять. — Саша? — голос Илья дрожит, он не верит. Саша не отвечает. Он просто стоит там, пьяный, грязный, с синяками на лице, с щетиной, с мутными глазами. Он знает, как выглядит. Знает, что ему не место здесь. Знает, что Илья должен захлопнуть дверь. Должен сказать «уходи». Должен... Саша не может, он делает рывок вперед. Даже если Илья и должен его выгнать, Саша хотя бы обнимет его в последний раз. — Где ты был? — шепчет Илья. — Где ты был, идиот? Я искал тебя. Я обзвонил всех — Сатира, Славу, всех, кого знал. Я приходил к твоему дому, а отец твой сказал, что ты ушёл и не вернёшься. — Я... — Саша только открывает рот, как его накрывает. Вот он — Илья. Настоящий. Живой. Прямо здесь. Прямо перед ним. В его объятиях. Илюша что-то говорит, но Саша не воспринимает чужие слова. Внезапно, он слишком крепко сжимает Илью, ноги подкашиваются, он утыкается носом в чужое плечо и всхлипывает. Первый раз за такое долгое время Саша разрешает себе разреветься перед кем-то. Разреветься кому-то в плечо, как девочка. Показать свои настоящие эмоции, которые так долго копились внутри. Выплакать все, что было в нём столько времени. — Саш, ты... Саша не даёт договорить, сжимает Илью крепче. Горячие слёзы впитываются в чужую пижаму. Тело Саши дрожит.