Игра на выбывание

***

Воздух в торговом центре густой, как кисель – спрессованный из сотен парфюмов, дешёвого кофе из автомата и чужой усталости. Энни идёт по коридору третьего этажа, высокий хвост покачивается в такт шагам, каблуки цокают по плитке – чётко, уверенно, как будто она здесь главная. Что, в общем-то, недалеко от истины. Бэйли плетётся за ней с тремя пакетами в руках. – Энни, мы уже два часа тут. – И что? – У меня ноги болят. – У тебя всегда ноги болят. Ты водной гимнастикой занимаешься, а не балетом. – Это не значит, что я могу ходить вечно. Ёнсо, которая идёт с другой стороны, закатывает глаза – синхронно с тем, как открывает очередную дверь очередного бутика. – Дайте ей отдышаться, – говорит она без надежды. – Или хотя бы купите кофе. Там, в фуд-корте. – Фуд-корт для пенсионеров, – отрезает Энни. – Мы идём в Zara. – Мы были в Zara. – Это был H&M. Не путай. Бэйли стонет. Ёнсо вздыхает. Энни улыбается уголками губ – той улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что вы всё равно пойдёте за мной». Они заходят в Zara, и воздух здесь другой – пахнет новым текстилем, пластиком вешалок и чем-то неуловимо сладким. Энни сразу ныряет в стеллажи, пальцы скользят по тканным плечикам, останавливаются на шёлке, на вискозе, на всём том, что не жалко будет надеть один раз и забыть. – О, смотри, – Бэйли дёргает её за рукав. – Твои любимчики. Энни поднимает голову. Через проход, у стены с джинсами, стоят двое. Чэвон – узнаваемый по афрокосичкам, по расслабленной позе человека, которому некуда спешить. И Учан. Учан в простой белой футболке и чёрных брюках, и это выглядит так, будто он только что сошёл с рекламного плаката «идеальный парень для знакомства с родителями». Каштановые волосы падают на лоб, руки в карманах, взгляд скользит по залу без всякого интереса. Пока не натыкается на неё. – О, привет, – говорит Чэвон, заметив их первым. – А вы чего тут? – Шопим, – отвечает Ёнсо. – А вы? – Шопим. – Учан шопит? – Бэйли приподнимает бровь. – Тот самый Учан, который носит одну и ту же толстовку третью неделю? – Она удобная, – невозмутимо отзывается Учан. Голос у него низкий, чуть хрипловатый, и когда он говорит, у Энни внутри что-то неприятно ёкает. Она игнорирует это «что-то». Как всегда. – Чэвон заставил, – добавляет Учан. – Сказал, что в толстовке на свидание не ходят. – У тебя свидание? – Энни смотрит на него, прищурившись. Учан смотрит в ответ. Долго. Слишком долго. – Может быть, – говорит он наконец. – А ты ревнуешь? – С чего бы? – Ну, ты спросила. – Из вежливости. – Ага. – Он улыбается, и в этой улыбке – в её уголке, в лёгком наклоне головы – проскальзывает что-то. То самое «за личиной примерного мальчика». – Из вежливости ты пялилась на меня весь прошлый семестр на лекциях по маркетингу. – Я не пялилась. – Я считал. – Ты не мог считать, потому что смотрел в потолок. – А ты смотрела на меня. – Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние. – И сейчас смотришь. Энни чувствует, как кровь приливает к щекам. Это бесит. Бесит, потому что он прав. Потому что она действительно смотрит. Потому что этот его прикид «примерный мальчик» работает на неё как красная тряпка на быка – хочется разодрать, испачкать, доказать, что он не такой уж и примерный. – Учан, – Чэвон хлопает друга по плечу. – Отстань от девушек. Мы за джинсами. – Я не отстаю. Я флиртую. – Это заметно, – вздыхает Ёнсо. – Всему торговому центру заметно. Бэйли хихикает. Энни скрещивает руки на груди. – У тебя странные методы флирта. – Работают же, – парирует Учан. – Ты краснеешь. – Это аллергия на твой одеколон. – У меня нет одеколона. – Вот и аллергия. Они смотрят друг на друга. В воздухе между ними что-то пульсирует – невидимое, осязаемое, как второй слой кожи. Чэвон переводит взгляд с одного на другую, поджимает губы, но ничего не говорит. Только трогает Бэйли за локоть: – Пойдём, поможешь выбрать размер. – А они? – Бэйли кивает на Энни и Учана. – А они сами разберутся. Ёнсо, не дожидаясь приглашения, идёт за ними – оглядывается через плечо, усмехается и исчезает за стеллажом. Энни и Учан остаются вдвоём.

***

Тишина становится плотной. Давящей на уши. Вокруг ходят люди, катятся вешалки, играет негромкая музыка – но для них это всё белый шум, фон, не имеющий значения. – Зачем ты это делаешь? – спрашивает Энни. Голос тише, чем хотелось бы. – Что именно? – Флиртуешь. При них. При всех. – А ты не хочешь, чтобы при всех? – Я не хочу, чтобы ты флиртовал вообще. – Врёшь. Учан смотрит на неё спокойно, уверенно, и этот взгляд – без намёка на его обычную «примерность» – заставляет её внутренности скручиваться в тугой узел. – Иди ты, – говорит она и разворачивается. – Энни. Она не останавливается. – Энни, стой. Она идёт дальше – к примерочным, в конец зала, туда, где кабинки с плотными серыми шторами. Задёргивает за собой, садится на маленькую скамеечку, прижимает ладони к горящим щекам. И через десять секунд штора дёргается в сторону. – Ты офигел? – шепчет она. – Это женская примерочная. – Мне всё равно, – говорит Учан, заходя внутрь и задёргивая штору за собой. Тесно. Очень тесно. Его плечи почти касаются стенок, и весь воздух из кабинки вытесняется запахом его кожи – чистым, чуть солёным, совершенно невыносимым. – Выметайся. – Нет. – Учан... – Мы оба знаем, зачем я пришёл. Он садится на корточки перед ней – так, чтобы их глаза были на одном уровне. Его пальцы ложатся на её коленки, и даже через джинсы это касание жжёт. – Мы ничего не знаем, – выдавливает она. – Знаем. – Он проводит большими пальцами вверх-вниз, медленно, мучительно. – Ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Ты смотрела на меня весь семестр. Ты сейчас не выгнала меня. – Я ещё выгоню. – Не выгонишь. Энни смотрит на него. На его глаза – тёмно-карие, почти чёрные в полумраке примерочной. На его губы – чуть приоткрытые, с влажным блеском. На его руки – на своих коленях. – Ты ведёшь себя как придурок, – говорит она. – Знаю. – Он улыбается. – Но тебе нравится. – Не нравится. – Тогда скажи «нет». Прямо сейчас. Скажи, и я уйду. Тишина. Только их дыхание – сбитое, слишком громкое для такой маленькой кабинки. – Не скажу, – выдыхает она наконец. – Вот и я о том же. Он наклоняется и целует её. Не так, как целуют на первом свидании – осторожно, с вопросами в глазах. А так, как целуют, когда уже всё решили. Глубоко. Жадно. С языком и прикусом, от которого у неё подкашиваются колени. Энни хватает его за волосы – каштановые, мягкие, пахнущие чем-то цитрусовым. Сжимает в кулаках, тянет, и он стонет ей в рот – тихо, сдавленно, отрываясь только чтобы вдохнуть. – Волосы, – шепчет он. – Ты знаешь, что это со мной делает? – Знаю. – Откуда? – Ты каждый раз откидываешь голову, когда их трогают. На лекциях. Я видела. – А ты говорила, не пялилась. – Я врала. Он смеётся – коротко, выдохом – и снова целует. Его руки скользят по её талии, задирают край футболки, оглаживают кожу. Пальцы грубые – от спорта, от турников, от всего того, чем он занимается, когда никто не видит. – Повернись, – просит он. – Здесь? – А где ещё? В торговом центре? – Он улыбается. – О, подожди. Мы уже в торговом центре. – Учан... – Повернись. Пожалуйста. Она поворачивается. Встаёт на колени на скамеечке, упираясь руками в стенку. Штора колышется от сквозняка – на секунду становится видно кусочек зала, чужие ноги, чужие сумки. Потом снова закрывается. – Ты уверен? – шепчет она. – Здесь же люди. – Люди заняты своим делом. – Он опускается на колени за её спиной. – А я занят своим. Он стягивает её джинсы – медленно, осторожно, чтобы не шуметь. Пальцы дрожат – или ей кажется. Энни закрывает глаза, утыкается лбом в холодную стенку. Он целует её поясницу. Позвонок за позвонком, ведя губами по впадинкам, по выступам костей. Руки держат её за бёдра – крепко, почти больно. – Ты пахнешь... – он не договаривает, просто выдыхает в кожу, и этот выдох расходится по телу электричеством. Его язык скользит ниже – по позвоночнику, по копчику, туда, где начинается самое чувствительное. Энни вцепляется в стенку ногтями, закусывает губу, чтобы не закричать. Потому что это – слишком. Это – преступление. Это – то, о чём она боялась даже думать, а он просто взял и сделал. – Учан... – Тш-ш. – Его голос приглушённый, вибрирующий. – Не привлекай внимание. Но как не привлекать, когда его язык движется так медленно и так точно, когда он находит все нужные места, когда она чувствует каждое движение, каждое дыхание, каждый миллиметр. Он не спешит – пробует, изучает, заставляет её тело говорить на языке, которого она сама не знала. Он раздвигает её пальцами – осторожно, почти невесомо – и углубляется. Медленные круговые движения, то нажимая, то ослабляя давление, и Энни чувствует, как тает. Буквально – как воск под пламенем, как сахар на языке, как всё то, что не должно было стать жидким, но стало. Её пальцы в его волосах – сжимаются, тянут, и он стонет. Прямо в неё. Прямо там, откуда этот стон проникает внутрь, пульсирует, расползается тёплыми волнами. – Ещё, – выдыхает она. – Не останавливайся. Он не останавливается. Наоборот – становится смелее, быстрее, жаднее. Его язык двигается так, будто он хочет запомнить её вкус навсегда, въесться им под кожу, унести с собой. А она уже не может думать – только чувствовать. Как напряжены мышцы живота. Как горят закрытые глаза. Как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Он отрывается на секунду – только чтобы прошептать: – Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать. – Тогда делай. И он делает. Снова. До тех пор, пока она не начинает дрожать – мелко, крупно, всем телом, пока её пальцы не впиваются в его волосы с такой силой, что, кажется, вырвут с корнем. Она кончает беззвучно – с широко открытыми глазами, с закушенной до крови губой, с судорогой, проходящей по позвоночнику от копчика до шеи. Учан держит её. Не даёт упасть. Гладит по бёдрам, по спине, по волосам – пока дыхание не выравнивается, пока дрожь не уходит. – Ты как? – шепчет он. – Не знаю. – Голос чужой, хриплый. – Я... Учан... – Я здесь. Он поднимается, прижимается к ней сзади всем телом. Она чувствует его – твёрдого, горячего, прижавшегося к её ягодицам через ткань его брюк. – Я хочу большего, – шепчет он ей в ухо. – Можно? – Здесь? – Здесь. Она слышит, как он возится с ширинкой – звук металла, шорох ткани. Потом его руки на её бёдрах – приподнимают, чтобы удобнее. – Ты уверена? Вместо ответа она подаётся назад. Сама. И встречает его – там, где всё ещё влажно, горячо, готово. Он входит медленно. Так медленно, что она чувствует каждый миллиметр – как он расширяет её, заполняет, забирает себе. Стена под ладонями холодная, а внутри – огонь. И этот контраст – холод снаружи, жар внутри – заставляет её выгнуть спину, прижаться к нему сильнее. – Энни... – его голос ломается, и это ломает что-то в ней. – Давай, – шепчет она. – Не останавливайся. Он двигается. Плавно, глубоко, вбиваясь в неё с каждым толчком всё сильнее. Штора колышется – наверное, кто-то проходит мимо, наверное, кто-то мог бы увидеть, если бы присмотрелся. Но никто не присматривается. Им никто не нужен. Энни тянет его за волосы – через плечо, заставляя наклониться, впиться губами в её шею. Он кусает – не больно, а так, чтобы осталось. Так, чтобы она помнила. – Твои волосы... – выдыхает он между толчками. – Я сходил с ума по ним. Каждый раз, когда ты собирала их в хвост. Каждый раз, когда распускала. – Я знаю, – говорит она, потому что знает. Потому что всегда знала. Его рука скользит по её животу – ниже, туда, где пальцы находят клитор и начинают двигаться в такт толчкам. И это – слишком. Слишком много ощущений, слишком много его, слишком много всего. – Учан, я... – Знаю. – Он целует её в плечо. – Кончай. Ещё раз. Для меня. И она кончает. Прямо на него. Прямо в такт его движениям, которые становятся быстрее, резче, почти отчаянными. А через несколько секунд он замирает – прижавшись к ней так сильно, будто хочет стать частью её тела – и выдыхает в её лопатки что-то неразборчивое, горячее, последнее.

***

Они сидят на полу примерочной – вдвоём, тесно, не в силах разлепиться. Учан гладит её по волосам – распущенным, растрёпанным, выбившимся из хвоста. – Ты в порядке? – шепчет он. – Нет. – Энни смеётся – нервно, вымученно. – Я в примерочной Zara с парнем, который только что сделал мне... – Знаю. – Он целует её в висок. – Я помню. – Нас увидят. – Не увидят. – Учан... – Энни. – Он берёт её лицо в ладони, заставляет смотреть на себя. – Всё хорошо. Правда. Она смотрит в его глаза – тёмные, спокойные, без капли той «примерности», которая была днём. – Ты не такой, каким кажешься, – говорит она. – А ты думала..? – Думала, что ты просто... удобный. Для родителей. Для учёбы. – А я – нет. – Нет, – соглашается она. – Ты – нет. Он улыбается. Медленно, по-настоящему, без игр. – Я тоже думал про тебя. – Что думал? – Что ты просто тусовщица. Которая врёт всем вокруг. – А я? – А ты – правда врушка – Он проводит большим пальцем по её скуле. – Но не для меня. Сегодня врала не мне. Они молчат. Снаружи – голоса, шаги, чужая жизнь. Кто-то просит открыть соседнюю кабинку, кто-то жалуется на размеры, кто-то зовёт продавца. А внутри – только они. Только этот маленький мир, где всё честно. – Что теперь? – спрашивает Энни. – Теперь – выходим по очереди. Ты первая. – А ты? – Я подожду. Она встаёт, поправляет джинсы, собирает волосы в хвост. У зеркала – крошечного, встроенного в стенку – смотрит на себя. Красная. Растрёпанная. Счастливая. – Учан. – М? – Это было... – она ищет слово. – Много. – Знаю. – Я не ненавижу тебя. – Я знаю. Она выходит. Проходит через зал, не глядя по сторонам. Видит Бэйли – та примеряет пальто у зеркала, не замечая её. Видит Чэвона – тот смотрит в телефон, подперев стену. Видит Ёнсо – та приподнимает бровь, но ничего не спрашивает. Энни подходит к стойке с ремнями, берёт первый попавшийся, делает вид, что изучает. Через пять минут выходит Учан. Спокойный. Собранный. Волосы зачёсаны назад, футболка без единой складки. – Нашёл что-то? – спрашивает Чэвон, не поднимая головы. – Нет, – отвечает Учан. – Но день прошёл не зря. Он смотрит на Энни. Она смотрит на него. И оба улыбаются – так, как улыбаются люди, которые только что поделились секретом, который никто никогда не узнает. – Пойдёмте уже, – вздыхает Ёнсо. – Я хочу есть. – А я хочу спать, – добавляет Бэйли. – А я хочу ещё одну примерочную, – тихо, только для неё, говорит Учан, проходя мимо. Энни делает вид, что не слышит. Но краснеет. Как всегда, когда он рядом.

***