Escape

Воцарилась абсолютная тишина. Их Хёнджин. Но не тот солнечный, громкий, несущий тепло Хёнджин. Этот человек на пороге был его бледной, изломанной тенью. На нём был тонкий свитер, насквозь пропитанный холодной ноябрьской сыростью. Волосы слиплись от дождя или, может быть, слёз, щёки горели неестественным румянцем на фоне мертвенной бледности кожи. Глаза, обычно такие яркие и выразительные, были пустыми, остекленевшими, смотрели куда-то сквозь них, в ужас, который он только что покинул. Он мелко дрожал, и тишина стала не просто отсутствием звука, а тяжёлой, осязаемой субстанцией, давящей на грудь. Эта тишина длилась вечность — несколько секунд, которые показались Хёнджину кошмаром наяву. Он видел, как по их лицам пробегают тени ужаса. Их Хёнджин? Их солнечный, громкий, всегда заботливый Хёнджин? Этот человек на пороге, бледный как мел, с трясущимися от холода руками, в одном свитере на ледяном ветру, с пустым, отсутствующим взглядом? Это был он. Разбитый морально. Запуганный — Боже, Хёнджин! — вскрикнул Чан, первым бросившись вперед. Его окружили мгновенно. Не толпой, а живым, теплым щитом. Чанбин скинул свой огромный худи и накинул ему на плечи, Минхо схватил его ледяные руки в свои, начал интенсивно тереть. — Ты ледяной! — руки работали быстрее слов. Его усадили на диван, завалили пледами. Джисон уже бежал на кухню греть воду. Сынмин принес свои самые толстые носки. Чан сел рядом, не спрашивая, просто обнял за плечи, притянул к себе, пытаясь своим теплом прогреть ледяную скорлупу. Хёнджин позволил всему этому происходить. Его сознание было мутным, плывущим. Допросы в компании — холодные, бесконечные часы под прицелом чужих, недоброжелательных взглядов. Потом долгая дорога пешком, потому что он не мог думать о метро, о людях. Температура, поднявшаяся от стресса и переохлаждения, делала реальность ватной. Он слабо кивал, пытаясь уловить смысл обрывков фраз, но понимал только одно: он дома. Они здесь. — Всё, всё, не сейчас, — тихо, но твердо сказал Чан, видя, как Хёнджин безуспешно пытается что-то сказать. — Сначала согреем. Потом поговорим. Феликс принес чашку с горячим имбирным чаем и поднес к его губам. — Пей, медленно. Глоток обжигающей жидкости заставил тело содрогнуться, и будто сломал какую-то плотину внутри. Дрожь стала сильнее, но теперь это была дрожь отходящего шока. Чанбин сел с другой стороны, завернул край пледа вокруг его ног. Минхо принес градусник. — Температура, — коротко констатировал он, и в его глазах вспыхнуло молчаливое бешенство. Не на Хёнджина. На тех, кто довел его до этого состояния. Его окружали. Не просто физически. Каждым словом, каждым прикосновением, каждым взглядом, полным неподдельной боли и такой яростной защиты, что она была почти осязаема. Забота. Любовь. Защита. Он закрыл глаза. Кошмар за дверью остался снаружи. Здесь, в этой переполненной, шумной, невероятно теплой квартире, его разбитые кусочки собирали обратно самыми нежными на свете руками. Его Stray Kids. Его семья. — Выдыхаем, — тихо, но твёрдо сказал Чан, обращаясь ко всем. — Он с нами. Он дома. Казалось, эти слова наконец дошли до самого Хёнджина. Его веки дрогнули, пустой взгляд медленно поплыл по лицам, окружавшим его. Его родные, братья, его мир. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук, не то стон, не то рыдание. Он закрыл глаза, и по его щекам, наконец, потекли слёзы — тихие, беззвучные. Его отогревали, поили, меняли мокрую одежду на сухую и мягкую. Температура, как выяснилось, была заоблачной. Стресс, ночь допросов в компании, час пешего пути на холоде без куртки — всё это собралось в один чудовищный удар. Он слабо понимал, что происходит, кивал в ответ на вопросы, но взгляд его был мутным, не здесь. И тогда случилось то, что на секунду остановило в гостиной само время. Их Хёнджин который всегда был сильным, встал, сделал шаг вперёд, посмотрел на них полными нечеловеческой боли и вины глазами… и опустился на колени. Прямо посреди родной гостиной, на тёплом полу. — Простите, — его голос был хриплым, разбитым, едва слышным. — Простите меня… за всё, что случилось сегодня. За беспокойство. За всё. Тишина стала оглушительной. Это был не бред. Это была не высокая температура, говорящая его устами. В его словах, в его позе, в его глазах была леденящая душу ясность отчаяния. Это была искренняя, выстраданная просьба о прощении от человека, который считал, что заслужил такое унижение. Компания. Эти долгие часы. Они не просто запугали его. Они сломали в нём что-то фундаментальное. Заставили его, Хван Хёнджина, поверить, что он может и должен стоять на коленях перед самыми близкими. Им вернули абсолютно убитого морально человека. Шок, накрывший их волной у двери, был ничтожен по сравнению с этим. Это было немыслимо. Неузнаваемо. — Хёнджин— закричал Чан, первым опомнившись, и бросился к нему, но не чтобы принять эту унизительную позу, а чтобы поднять его, вырвать из неё. — Что ты делаешь?! Встань! Немедленно! Но Хёнджин сопротивлялся, слабо, как во сне. — Нет… Они сказали... Я подвёл компанию… подвёл вас… Его слова резали, как стекло. «Они сказали». Компания. Допрос. Часы психологического прессинга, вывернувшие душу наизнанку, а потом — долгая дорога на холоде, чтобы яд усвоился окончательно. Они вложили в него эту мысль. Мысль, что он может, что он должен стоять на коленях перед своими братьями. Ли Ноу подошёл с другой стороны. Его лицо было каменным. Вместе с Чаном они подняли Хёнджина, почти бесчувственного теперь, и уложили обратно. Тот больше не сопротивлялся. — Всё, — тихо, но так, что содрогнулись стены, сказал Чан. — Всё кончено. Это больше не повторится. Никогда. Спустя час Чан стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк, и его сердце разрывалось на части. Вот они. Мои братья. Моя вселенная. Феликс, с глазами, полными паники, но с удивительно нежными руками, осторожно прикладывал ко лбу Хенджина прохладную ткань. Минхо и Чанбин сменяли друг друга, тихо уговаривая: «Хенджин-а, глотни, всего один глоток». Их пальцы осторожно касались его челюсти, стимулируя глотательный рефлекс, когда тот терял связь с реальностью. По глотку. Капля за каплей. Как будто выхаживали беспомощного птенца. А Хенджин… Хенджин горел. Его щеки пылали неестественным румянцем, дыхание было поверхностным и частым. Он бормотал что-то бессвязное, иногда вздрагивал, и тогда все семь пар рук тянулись к нему, чтобы успокоить, поправить одеяло, протереть вспотевший лоб. Его сознание было похоже на плохо настроенный радио-приемник. Обрывки голосов пробивались сквозь густой, горячий туман. «...держись...» «...температура 39.8...» «...лед... принеси...» Он чувствовал прикосновения. Много прикосновений. Кто-то обтирал его руки прохладной влагой, и это было похоже на милость. Кто-то нежно гладил волосы, отводя их с липкого лба. Голос, похожий на Феликса, пел что-то тихое и меланхоличное на английском. Это был якорь. Пока он слышал этот голос, он понимал, что еще не утонул окончательно. Попытка сделать глоток воды была похожа на восхождение на гору. Горло не слушалось. Но чьи-то терпеливые пальцы мягко помогали, и живительная прохлада растекалась внутри, ненадолго разбавляя всепоглощающий жар. Спасибо, — хотел сказать он, но губы не шевелились. Я здесь. Я слышу вас. Лидер понимал —это будет не просто скандал. Это будет война на истощение, где их ресурс — верность друг другу. А её, этой верности, у них было больше, чем у компании денег. 7:03. Балкон. Холодный воздух ударил в лицо, но Чан не почувствовал ничего. Только тупую, гудящую тяжесть во всем теле. Он закрыл глаза, пытаясь заставить мозг работать, но вместо плана действий видел только одно: Хёнджин. Его Хёнджин, лежащий на кровати с кожей, горячей как печь, и глазами, потерянными в лихорадочном бреду. Температура под сорок. Сорок. Слово, которое врачи произносили с опаской. 7:15. Гостиная. С тихими шагами он вернулся внутрь. Гостиная превратилась в лазарет. Чонин на полу, свернувшись калачиком рядом с диваном, где лежал Сынмин — его рука все ещё непроизвольно тянулась к брату даже в полусне. Джисон и Чанбин сидели, склонившись над тазом с водой, меняя холодные компрессы на лбу Хёнджина, но их движения были замедленными, глаза слипались. Хёнджин бредил, тихо бормочачто-то о музыке. «Идите спать», — сказал Чан, и его голос звучал как приказ, но без привычной жесткости. Он был скорее просьбой. — «Я сменю вас». Бин попытался возразить, но Чан просто взял компресс из его рук. «На диван. Быстро». Он укладывал их по одному, как детей: Чонина под одно плечо, Минхо под другое, убедившись, что Бин и Феликс хотя бы прилегли на матрас. Сам остался стоять, как часовой, между диваном с младшими и комнатой Хёнджина. Он мог видеть всех. Контролировать. Обеспечивать безопасность. «Я заставлю вас пожалеть», — прошептал лидер в рассветную мглу, думая о каждом, кто сумел причинить им столько боли.