Стеклянная бабочка

Лето в Мустафу было душным, тяжёлым, как мокрая вата. Изуку Мидория — четыре года, зелёные волосы собраны в два пушистых хвостика, щёки в веснушках — сидела на качелях в парке, болтая ногами, которые пока что слушались её безупречно. Рядом возился Кацуки Бакуго: тот же возраст, но уже тогда — взгляд исподлобья, руки сжаты в кулаки, будто он постоянно с кем-то сражается. Они были друзьями. Ну, насколько Бакуго вообще умел дружить. — Изуку, ты опять пялишься на этого дурацкого Олмайта! — крикнул Кацуки, когда девочка достала потрёпанную фигурку Всемогущего из кармана шорт. — Он классный! — глаза Изуку загорелись изумрудным светом. — Каччан, ты видел, как он вчера спас тот корабль? Я хочу быть как он! — Ха! — Бакуго выпустил из ладони крошечные искры — его причуда «Взрыв» уже давала о себе знать. — Ты не сможешь. У тебя даже причуда пока не проснулась. А у меня — самая крутая! Я стану героем номер один, поняла? А ты можешь быть моим подпевалой. Изуку не обижалась. Она улыбнулась так широко, как только могла, и кивнула. Потому что Кацуки был сильным, ярким, громким — таким, каким она хотела бы стать. А ещё потому что в глубине её маленького сердечка уже теплилось что-то тёплое, когда он рявкал на неё. Это было странное чувство — смесь страха и… привязанности. Час спустя они отправились домой. Изуку бежала чуть впереди, перепрыгивая через трещины в асфальте — на счастье. Мама, Инко Мидория, ждала их у ворот парка, улыбаясь и прижимая к груди пакет с продуктами. Изуку обернулась к Кацуки: — Давай наперегонки до светофора! — Ты проиграешь, тупица! — Бакуго уже пригнулся, готовясь рвануть. Они побежали. Изуку смеялась, её зелёные хвостики развевались по ветру. Кацуки нёсся вперёд, громко топая. Мама крикнула: «Осторожно!» — но голос утонул в шуме улицы. Светофор горел жёлтым. Изуку не заметила грузовик, который поворачивал с главной дороги. Водитель не заметил её — из-за припаркованного фургона, из-за слепящего солнца, из-за того, что мир иногда бывает жесток без всякой причины. Кацуки услышал визг тормозов первым. Он обернулся. Увидел зелёные хвостики, взметнувшиеся в воздух. Увидел, как маленькое тело отбросило на несколько метров. Увидел, как асфальт под Изуку стал тёмным от крови. Он не закричал. Он просто замер. Впервые в жизни гордый, взрывной Кацуки Бакуго не знал, что делать. Инко упала на колени рядом с дочерью, её крик разорвал небо пополам. Кто-то вызвал скорую. Кто-то держал Бакуго за плечи, уводя прочь. Он не сопротивлялся. Он смотрел на неподвижную Изуку и чувствовал, как что-то внутри него — что-то, что он не умел называть — ломается с хрустом, похожим на треск его собственных взрывов. Изуку очнулась в больнице. Белый потолок. Запах антисептика. Тихий писк кардиомонитора. Она попыталась пошевелиться — и не почувствовала ног. Совсем. Будто их никогда не существовало. Будто от талии и ниже — пустота, зияющая и холодная. — Мама? — её голос был тонким, как нитка. Инко сидела у кровати, красноглазая, с опухшим лицом. Она сжала руку дочери. — Всё будет хорошо, моя радость. Всё будет хорошо. Она не умела лгать. Изуку это знала. Врач — молодой мужчина с причудой, позволяющей видеть внутренние повреждения — объяснил так мягко, как только мог: «Повреждение позвоночника на уровне грудного отдела. Полная потеря двигательной функции нижних конечностей. Шансов на восстановление… практически нет». Изуку слушала и кивала. Она не плакала. Она вообще не могла понять, что происходит. Ей было четыре года. Для неё мир всё ещё был местом, где герои всегда побеждают, а добро побеждает зло. Но вот она лежала в кровати, не чувствуя ног, и Всемогущий не прилетел спасти её. В палату ворвалась Мицуки Бакуго — высокая женщина с острыми чертами лица, точная копия сына во взрослой версии. Она привела Кацуки. Мальчик стоял в дверях, сжимая край футболки, и смотрел на Изуку так, будто видел её впервые. — Изуку… — начал он. Голос сел. Она повернула голову и улыбнулась. Той же улыбкой — широкой, искренней, глупой. — Привет, Каччан. Я, наверное, больше не смогу бегать наперегонки. Бакуго развернулся и выбежал в коридор. Минуту спустя раздался хлопок — маленький взрыв, приглушённый стеной. Он бил кулаками по бетону и шипел сквозь зубы: «Идиотка… идиотка, зачем ты выбежала…». Он не знал, что плачет. И не понял бы, если бы ему сказали. Изуку выписали через два месяца. Домой она вернулась в инвалидной коляске — лёгкой, алюминиевой, с маленькими колёсами для самостоятельного передвижения. Инко переделала квартиру: убрала пороги, поставила пандусы, опустила выключатели. Она делала это молча, с лицом, которое становилось всё старше с каждым днём. Изуку училась жить заново. Она училась пересаживаться с кровати в коляску — падала, билась локтями, плакала от бессилия, но поднималась. Она училась кататься по коридору — врезалась в стены, опрокидывала вазы, рвала обои колёсами. Она училась пользоваться причудой. Потому что через месяц после аварии у неё проснулся телекинез. Это случилось, когда она хотела достать чашку с верхней полки. Инко была в душе, Изуку тянулась, перегнулась через подлокотник коляски — и чуть не упала. В отчаянии она вытянула руку, сжала кулак — и чашка дёрнулась. Сдвинулась на пару сантиметров. Изуку замерла. Сердце заколотилось. Она сосредоточилась — и чашка медленно, дрожа, поплыла по воздуху. Через три секунды она упала и разбилась. Но Изуку смеялась. Смеялась впервые после аварии. — У меня есть причуда! — крикнула она маме. — Я не бесполезна! Инко выбежала из душа, закутанная в полотенце, и разрыдалась, увидев осколки и счастливое лицо дочери. Телекинез оказался слабым. Максимальный вес — десять килограммов, и то с большим усилием. Радиус действия — около трёх метров. Изуку тренировалась каждый день: поднимала книги, ложки, пульты от телевизора. Она придумывала игры — например, заставляла своего плюшевого игрушечного героя (сшитого ею самой Всемогущего) парить над кроватью, изображая полёт. Она мечтала. Она всё ещё мечтала стать героем. Но мир вокруг неё менялся. Кацуки перестал приходить. Сначала — на неделю, потом на месяц, потом на два. Мицуки забегала иногда, приносила сладости, говорила: «Кацуки занят, тренируется. Он скоро придёт». Изуку верила. Она всегда верила в лучшее. Когда они встретились снова — через полгода после аварии, в детском саду — Изуку поняла, что что-то сломалось не только в её позвоночнике. Она въехала в группу на коляске, гордая, с новым бантом в волосах. Дети обернулись. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Кацуки сидел за столом, окружённый двумя мальчишками, которые всегда вились вокруг него, как шакалы вокруг льва. — Смотрите, это же Мидория, — прошептал один, Тсубаса. — Она теперь на колёсах. — Калека, — поправил второй, Кен. Кацуки не сказал ничего. Он смотрел на Изуку, и в его красных глазах горело что-то тяжёлое, чёрное, чего раньше не было. — Привет, Каччан! — Изуку подкатилась к нему, улыбаясь. — Хочешь посмотреть, чему я научилась? Я могу поднять… — Отвали, — голос Бакуго был плоским, как доска. Изуку моргнула. — Что? — Я сказал — отвали, развалина. — Он встал, и его тень упала на неё, длинная и угрожающая. — Не подъезжай ко мне больше. — Но… Каччан, мы же друзья… — Друзья? — он засмеялся — коротко, резко, как выстрел. — С кем? С тобой? Ты даже ходить не можешь. Какая из тебя подруга? Ты теперь обуза. Бесполезная обуза. Слова ударили сильнее, чем грузовик. Потому что грузовик сломал её тело. А Кацуки только что сломал что-то внутри, что она не умела называть. Может быть, надежду. Может быть, веру. Может быть, то самое чувство, которое теплилось в сердечке. Изуку опустила голову. Зелёные локоны упали на лицо, скрывая слёзы, которые она не хотела показывать. — Понятно, — прошептала она. Она развернула коляску и уехала в угол комнаты. Там, под плакатом с Всемогущим, она сидела всю перемену, теребя край юбки. Никто не подошёл к ней. Даже воспитательница — добрая женщина с причудой «Аромат цветов» — только вздохнула и отвела взгляд. В тот вечер Изуку впервые подумала: «А зачем мне жить, если я никому не нужна?» Она не сказала маме. Она просто лежала в кровати, глядя в потолок, и перебирала в голове слова Кацуки. «Бесполезная обуза». Может, он прав? Может, она действительно только мешает? Мама тратит на неё все деньги, не спит ночами, плачет в ванной, когда думает, что дочь не слышит. Кацуки отвернулся. Другие дети смеются. Изуку медленно подняла руку. Её причуда отозвалась — подушка рядом чуть приподнялась. Десять килограммов. Максимум. Она не могла поднять даже себя. «Герои не нуждаются в колясках, — подумала она. — Всемогущий не спасает таких, как я». Она закрыла глаза и позволила слезам течь. Тихо. Чтобы мама не услышала. Но в ту ночь случилось кое-что ещё. Изуку приснился сон. Она стояла — стояла! — на ногах, посреди бесконечного зелёного поля. Вдали горел огонь, и из огня вышел человек. Огромный, улыбающийся, с мышцами, которые, казалось, живут своей жизнью. Всемогущий. — Ты можешь стать героем, — сказал он во сне. — Но я на коляске, — ответила Изуку. — Моя причуда слабая. Каччан сказал, что я бесполезна. Всемогущий наклонился. Его лицо стало серьёзным, почти печальным. — Сила не в ногах, девочка. И не во взрывах. Сила — в том, чтобы вставать каждый раз, когда тебя сбивают с ног. Даже если ты не можешь встать буквально. Он протянул руку. Изуку проснулась в слезах, но с чем-то новым в груди. Упрямством. Зелёным, колючим, живучим, как сорняк. — Я не сдамся, — прошептала она в темноту. — Каччан, ты можешь ненавидеть меня. Но я докажу, что я не бесполезна. За окном занимался рассвет. Где-то в другом конце города Кацуки Бакуго сидел на кровати, сжимая простыню так, что ткань дымилась от его пота. Он не спал всю ночь. Потому что, когда он сказал Изуку «отвали», он видел, как в её глазах погас свет. И это почему-то причиняло боль. Сильнее, чем любой удар. Но он не умел признаваться в боли. Он умел только взрываться. — Идиотка, — прошептал он в пустоту. — Зачем ты вообще выбежала на дорогу? Ответа не было. И не будет ещё много лет.