Стеклянная бабочка

Изуку Мидория встретила свой седьмой день рождения в больнице. Не потому что заболела — просто проходила плановое обследование позвоночника. Врачи смотрели снимки, качали головами и говорили одно и то же: «Без изменений. Никаких шансов на восстановление». Инко Мидория держала дочь за руку и улыбалась, но Изуку видела, как дрожат её губы. Они вернулись домой в серый, промозглый день. Дождь барабанил по крыше, и в квартире пахло сыростью. Изуку въехала в свою комнату — маленькую, заставленную книгами и фигурками героев — и долго сидела у окна, глядя на размытые огни города. Ей было семь. Она уже понимала, что её жизнь никогда не будет нормальной. Школа — та самая, «Альдерский муниципальный центр» — стала для неё адом с первого дня. Изуку посадили в класс к Кацуки Бакуго. По иронии судьбы — или по злому умыслу администрации, которая не хотела возиться с отдельным классом для инвалидов — их парты стояли рядом. Изуку — в последнем ряду, у стены, с заниженным столом. Кацуки — в первом ряду, у окна. Но расстояние в три метра не спасало от его голоса. Сначала были просто взгляды. Тяжёлые, красные глаза, которые смотрели сквозь неё, будто она была пустым местом. Потом — слова, брошенные в коридоре, в столовой, на переменах: — Смотрите, калека приехала. — Эй, Мидория, не хочешь сыграть в догонялки? А, забыл, у тебя ноги не работают. — Твоя коляска занимает слишком много места. Убери её. Изуку терпела. Она улыбалась — той своей защитной улыбкой, которая стала её маской. Она верила, что если быть доброй, если не отвечать злом на зло, то однажды Кацуки вспомнит, как они дружили в детстве, как бегали наперегонки, как он звал её «Изуку», а не «калека». Но Кацуки не вспоминал. Или не хотел вспоминать. В третьем классе случилось то, что сломало её окончательно. Был урок физкультуры. Изуку, освобождённая, сидела на скамейке в спортзале, читая книгу о Всемогущем. Дети играли в доджбол. Кацуки был капитаном одной из команд и, конечно, доминировал. Его мячи летели с такой силой, что сбивали с ног даже самых крепких мальчишек. В какой-то момент мяч отскочил от стены и покатился прямо к ногам Изуку — точнее, к колёсам её коляски. Она наклонилась, чтобы поднять его, и использовала телекинез — слабый, едва заметный. Мяч поднялся в воздух, покрутился и полетел обратно. — Смотрите! — крикнул кто-то. — Мидория использует причуду! Дети обернулись. Изуку почувствовала на себе десятки взглядов. Она покраснела, но улыбнулась — гордо, впервые за долгое время. — Это просто маленький телекинез, — сказала она. — Я могу поднимать предметы до десяти килограммов. Кацуки стоял в центре зала, с мячом в руке, и его лицо было страшным. Не злым — страшным. Таким, какое бывает у человека, который видит что-то, что не должно существовать в его картине мира. В его картине мира Изуку была беспомощной, сломанной, жалкой. А тут она сидела, улыбалась и управляла предметами силой мысли. — Ты думаешь, что ты особенная? — спросил он, подходя вплотную. — Потому что можешь поднять мяч? Это ничего. Это слабость. Ты всегда была слабой. И всегда будешь. Он выхватил мяч у неё из рук — из воздуха, где она его держала телекинезом. Его хватка была грубой, пальцы впились в её запястье. Изуку дёрнулась. — Отпусти, больно! — Больно? — Кацуки наклонился. Его дыхание обжигало её щёку. — Хочешь узнать, что такое по-настоящему больно? Учитель физкультуры свистнул. Кацуки отпустил её, как будто обжёгся, и отошёл. Но его взгляд… его взгляд остался. Изуку видела его до конца урока, до конца дня, до самого вечера, когда закрывала глаза. В тот вечер мама нашла её в ванной. Изуку сидела в коляске, сжавшись в комок, и смотрела на свои бледные, тонкие ноги, которые никогда больше не почувствуют пола. — Доченька, — Инко опустилась на колени, обняла её. — Что случилось? — Мама, — голос Изуку был тихим, почти неслышным. — Почему Каччан меня ненавидит? Что я сделала? Инко не знала, что ответить. Она только крепче прижала дочь к себе и заплакала. Изуку не плакала. Она уже разучилась. Через месяц Инко пришла в школу. Она поговорила с учителями, с завучем, с директором. Она требовала, чтобы Кацуки Бакуго перевели в другой класс. Но директор — лысый мужчина с причудой «Повышение голоса» — развёл руками: — У нас нет другого класса для этого года, госпожа Мидория. Мы не можем изолировать мальчика. Он талантливый ученик, будущая гордость школы. Может быть, ваша дочь просто… ну, слишком чувствительна? Инко вышла из кабинета с красным лицом. Она была мягкой, тихой женщиной, но в тот момент в ней проснулось что-то твёрдое. Дома она села напротив Изуку и взяла её за руки. — Изуку, — сказала она. — Я хочу перевести тебя в другую школу. Ту, где нет Кацуки. Ту, где к тебе будут относиться нормально. Изуку молчала минуту. Потом ещё одну. Она смотрела на свои руки, на шрамы на пальцах — следы от того, как она училась тормозить коляску, когда съезжала с пандуса. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна. Это были самые тяжёлые слова в её жизни. Потому что согласиться на перевод означало признать, что она проиграла. Что Кацуки победил. Что она не сможет выдержать его ненависть. — Но я не потому, что боюсь, — добавила она тихо. — А потому что… потому что мне не нравится, как он себя ведёт. И я не хочу каждый день чувствовать себя мусором. Инко обняла её и расплакалась. Новая школа называлась «Муниципальная школа района Тама». Там не было Кацуки Бакуго. Там не было никого, кто знал бы её историю. Изуку въехала в класс в четвёртом классе — новенькая, на коляске, с зелёными волосами и тихим голосом. Дети смотрели на неё с любопытством, но без жестокости. Учительница — молодая женщина с причудой «Мягкий свет» — представила её так: — Это Изуку Мидория. У неё есть причуда — телекинез. И она передвигается на коляске. Это не делает её хуже или лучше вас. Просто так сложилось. Относитесь к ней с уважением. Изуку сидела за партой в последнем ряду и смотрела в окно. За стеклом шёл дождь. Такой же, как в день, когда она вернулась из больницы после аварии. Она не завела друзей. Не потому что не хотела — просто не умела больше. Слишком много лет она слышала «калека», «бесполезная», «мусор». Эти слова въелись в кожу, как грязь. Даже когда кто-то подходил к ней с улыбкой, Изуку внутренне сжималась, ожидая удара. Но удара не было. Было равнодушие. Дети просто не замечали её. Она была тенью в углу класса — девочкой на коляске, которая пишет что-то в тетради и ни с кем не разговаривает. Изуку заполняла тетради — одну за другой. «Анализ причуд», «Тактики героев», «Слабые места злодеев». Она училась отлично — лучшие оценки в классе, похвальные грамоты, победы на городских олимпиадах по геройской этике. Но никто не подходил к ней, чтобы поздравить. Никто не говорил «молодец». Мама видела это. Каждый вечер, когда Изуку закрывалась в своей комнате и включала старые записи боёв Всемогущего, Инко стояла за дверью и плакала. — Ты могла бы быть счастливой, — шептала она. — Если бы не та авария. Если бы не Кацуки. Если бы… Она не договаривала. Прошли годы. Изуку закончила начальную школу, потом среднюю — уже в «Таме». Ни одного близкого друга. Ни одного человека, с кем можно было бы разделить мечту. Только тетради, только анализы, только бесконечное «а что, если». Она не ходила на выпускной. Сказала маме, что не хочет. На самом деле просто боялась — что никто не подойдёт к ней, что она будет сидеть в углу, а все будут танцевать. У неё не было ног, чтобы танцевать. В пятнадцать лет Изуку Мидория была миниатюрной. Очень. Маленькой, как фарфоровая кукла, которую поставили на полку и забыли. Её рост — всего сто тридцать семь сантиметров от макушки до пяток, но поскольку она никогда не стояла, казалось, что она ещё меньше. Коляска делала её крошечной на фоне других людей — хрупкий зелёный стебелёк в железной оболочке. Врачи говорили, что травма позвоночника затормозила рост. Организм боролся за жизнь, а не за сантиметры. Инко называла её «своей вечной крохой». Изуку называла себя «сломанной игрушкой». Её тело было лёгким — меньше тридцати килограммов. Тонкие руки, бледная кожа, зелёные волосы, падающие на плечи тяжёлой волной. Веснушки на щеках казались брызгами корицы. Глаза — огромные, изумрудные, слишком большие для её маленького лица — смотрели на мир с осторожностью дикого зверька, который привык, что его пинают. Она носила простые блузки и тёмные юбки, которые скрывали неподвижные ноги — худые, бледные, почти прозрачные. Она не пошла в обычную старшую школу. Понимала, что не выдержит физических нагрузок. Да и зачем? Её причуда — слабый телекинез на десять килограммов — не годилась для боя. Её тело было бесполезно для геройства. Но мозг… Изуку нашла онлайн-академию «Феникс». Специально для студентов с ограниченными возможностями. Курс «Аналитик боевых ситуаций». Она подала заявку, сдала тесты, написала эссе. Её приняли. Обучение проходило дома. Лекции по видео, тесты онлайн, симуляторы боёв. Изуку сидела в своей комнате, перед ноутбуком, и училась тому, чему не могла научиться ни в одной обычной школе — как спасать жизни, не вставая с коляски. Как видеть битву со стороны. Как быть мозгом героя. Преподаватели «Феникса» хвалили её. Однокурсники — такие же инвалиды, как она — писали в чате: «Мидория-сан, твой анализ гениален». Изуку благодарила и улыбалась. Но внутри неё оставалась пустота. Она не видела Кацуки Бакуго четыре года. Четыре года, в которые она не слышала его голос, не видела его красных глаз, не чувствовала его презрения. Она почти забыла, как это — когда тебя называют «калекой». Почти. Но иногда по ночам ей снился тот день в спортзале. Мяч, летящий обратно. Его пальцы, сжимающие её запястье. Его шёпот: «Хочешь узнать, что такое по-настоящему больно?» Она просыпалась в холодном поту и долго сидела, глядя в темноту, обхватив свои тонкие колени — единственные, которые сгибались. — Я не боюсь тебя, Каччан, — шептала она в пустоту. — Я просто… устала. А где-то в другом конце города, в доме семьи Бакуго, Кацуки готовился к поступлению в ЮЭй. Он был лучшим в своей школе, сильнейшим, самым талантливым. Учителя пророчили ему место в первой десятке героев. Одноклассники завидовали и боялись. Он редко думал об Изуку. Иногда — когда видел инвалидную коляску на улице, или когда кто-то упоминал зелёные волосы, или когда в телевизоре показывали Всемогущего — в груди что-то сжималось. Но он быстро давил это чувство. — Она слабая, — говорил он себе. — Она никто. Она не заслуживает даже того, чтобы я о ней думал. Но по ночам, перед сном, его взгляд иногда падал на старую фотографию, которая всё ещё висела в рамке на его столе — маленький Кацуки и маленькая Изуку, держащиеся за руки, оба в костюмах Всемогущего, оба смеются. На той фотографии Изуку была такой же маленькой — но тогда она стояла на своих ногах. Он не убирал эту фотографию. И не знал, почему.