Стеклянная бабочка

Три дня. Изуку Мидория провела в подвале три дня. Она перестала чувствовать время — лампочка под потолком горела всегда, без смены дня и ночи. Единственным ориентиром были приёмы пищи: Тога приносила еду два раза в день — рис, суп, иногда кусок хлеба. Изуку почти не ела. Её тело, и без того маленькое и хрупкое, стремительно теряло вес. Зелёные волосы стали тусклыми, глаза — впалыми. Она писала. Страница за страницей. Анализ причуды Всемогущего — его уязвимость после травмы, ограничение по времени, психологическую зависимость от улыбки. Анализ Эндеавора — его одержимость, которая делает его предсказуемым. Анализ героев второго эшелона — их слабые места, привычки, страхи. Каждое слово было ножом в спину тем, кого она уважала. Но нож вонзался не в героев — в неё саму. Иногда она останавливалась и смотрела на свои руки. Они дрожали. Она думала о маме. О том, что Инко, наверное, уже начала волноваться. Или не начала — потому что Шигараки обещал, что сообщение отправлено. «Ушла к подруге». Какая подруга? У Изуку не было подруг, кроме виртуальных однокурсников из «Феникса». Но мама верила в лучшее. На четвёртый день в подвал спустилась Тога. Девушка с жёлтыми глазами и розовыми щеками, в чёрном костюме, с ножом, который она никогда не убирала. Она села на пол рядом с матрасом Изуку и уставилась на неё, склонив голову набок. — Ты такая интересная, — сказала Тога. — Не кричишь. Не плачешь. Не просишь отпустить. Почему? Изуку подняла голову. Её взгляд был пустым. — Потому что это бесполезно. — Бесполезно? — Тога наклонилась ближе. — Но ты же хочешь жить? — Хочу, — голос Изуку был тихим, как шорох. — Поэтому я пишу. И поэтому я не плачу. Если я начну плакать, я не смогу остановиться. Тога замерла. Её жёлтые глаза моргнули — медленно, по-кошачьи. — Ты странная, — сказала она. — Мне нравятся странные. Можно я буду приходить к тебе? Поговорить? — Ты же всё равно будешь приходить, — ответила Изуку. — Зачем спрашивать? Тога улыбнулась — остро, почти нежно. — Потому что я хочу, чтобы ты согласилась. Добровольно. Так вкуснее. Она ушла, оставив после себя запах крови и цветов. Изуку снова взялась за ручку. На пятый день пришёл Даби. Он не сел, как Тога. Он стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на Изуку сверху вниз. Его обожжённая кожа блестела под лампочкой, скобы на шее поблёскивали. — Ты ненавидишь нас? — спросил он. Изуку подумала. — Нет, — ответила она. — Ненависть требует сил. А у меня их нет. Я просто… делаю то, что должна. — Чтобы спасти мать. — Да. Даби молчал минуту. Потом сказал: — Знаешь, я тоже когда-то пытался спасти семью. Не получилось. Изуку посмотрела на него. В его глазах — тёмных, бездонных — она увидела что-то, что заставило её сердце сжаться. Боль. Старую, застарелую боль, которую не смыть даже самым синим пламенем. — Мне жаль, — сказала она. — Не надо, — Даби отвернулся. — Просто пиши. И не вздумай делать ошибки нарочно. Шигараки проверяет каждую строчку. Если он заподозрит обман — твоя мать умрёт. Он вышел. Изуку осталась одна. На седьмой день Шигараки спустился сам. Он взял тетрадь, пролистал, кивнул. — Хорошая работа, — сказал он. — Но этого мало. Нам нужен анализ Лиги Героев — их коммуникации, системы оповещения, тактики совместного боя. Напишешь? — Напишу, — безжизненно ответила Изуку. — Молодец. — Он положил тетрадь обратно. — Кстати, твоя мама передаёт привет. Мы отправили ей открытку от твоего имени. С цветами. Она счастлива. Изуку сжала ручку так, что она треснула. — Не трогайте её. — Не трогаем, — Шигараки улыбнулся своей треснутой улыбкой. — Пока. Он ушёл. Изуку смотрела на треснувшую ручку, и впервые за семь дней из её глаз потекли слёзы. Тихие, солёные, беззвучные. Она плакала не от страха. Она плакала от того, что её единственное оружие — ум — стало орудием зла. — Простите меня, герои, — прошептала она. — Прости, Всемогущий. Прости, Каччан. Имя Кацуки сорвалось с губ случайно. Но оно согрело что-то внутри. Она вспомнила его спину, которая заслонила её от злодея. Его голос: «Ты смелая». — Я не смелая, — сказала она себе. — Я просто выживаю. А в ЮЭй Кацуки Бакуго не находил себе места. Он не спал уже третью ночь. В голове крутилось одно и то же: её лицо, её коляска, её голос. Он проверил «Феникс» — Изуку не выходила на связь больше недели. Он проверил её страницу в соцсетях — пустота. Он даже позвонил в справочную и узнал адрес Мидории, но не решился поехать. Что он скажет её матери? «Здравствуйте, я тот самый мальчик, который называл вашу дочь калекой»? Он не поехал. Но написал анонимное сообщение в полицию: «Проверьте Мидорию Изуку, 15 лет, инвалидная коляска, не выходит на связь». И через два дня получил автоматический ответ: «Информация принята. В случае необходимости с вами свяжутся». — Бесполезно, — прошептал он, сжимая телефон. Рядом заворочался Киришима. — Бакуго, ты опять не спишь? Что случилось? — Ничего. Спи. — Ты постоянно смотришь на телефон. Ждёшь кого-то? Ту девочку? — Заткнись, розовый. Киришима вздохнул и отвернулся к стене. Но Кацуки знал, что тот не спит. Он тоже волновался. Просто не показывал. На десятый день плена Изуку начала оставлять тайные знаки. Она писала анализы — чёткие, подробные, смертельно точные. Но между строк, в пунктуации, в выборе слов она прятала сообщения. Не для Шигараки — для того, кто когда-нибудь прочитает эти страницы. Для героя. «Точка с запятой означает, что герой может использовать отвлекающий манёвр. Двоеточие — слабое место в левом боку. Тире — психологическая уязвимость, которую можно усилить». Но она также писала: «Не верьте всему, что здесь написано. Я под контролем. Ищите меня в месте, где нет окон. Где пахнет плесенью. Где всегда горит одна лампочка». Она не знала, увидят ли эти сообщения те, кому они предназначены. Но она должна была попытаться. Это было единственное, что оставалось в её силах. На двенадцатый день Тога пришла снова. На этот раз с расчёской. — У тебя волосы спутались, — сказала она. — Дай, я причешу. Изуку не сопротивлялась. Тога села сзади и начала медленно, аккуратно расчёсывать её зелёные локоны. Её пальцы были холодными, но движения — почти нежными. — Знаешь, — сказала Тога. — Я тоже была одинокой. Никто не любил меня. Потому что я хотела резать. Резать тех, кто мне нравится. Это ненормально, да? Изуку молчала. — А ты нормальная, — продолжала Тога. — Слишком нормальная. Поэтому тебе больно. Нормальным больно жить в этом мире. — Мне не больно, — тихо сказала Изуку. — Я привыкла. — Врёшь, — Тога улыбнулась. — Но это мило. Она закончила причёсывать, заплела волосы Изуку в косу — неровную, но аккуратную — и ушла. Изуку осталась сидеть, касаясь косы пальцами. Почему злодейка, которая помогла её похитить, заплела ей волосы? Она не понимала. Мир перестал быть чёрно-белым. В нём появились оттенки серого — и это было страшнее всего. На пятнадцатый день Шигараки объявил, что доволен её работой. — Ты получишь награду, — сказал он. — Связь с мамой. Один звонок. Пять минут. Скажешь, что у тебя всё хорошо. Если скажешь что-то лишнее — она умрёт на следующий день. Изуку кивнула. Ей дали телефон — старый, без определения номера. Она набрала мамин номер дрожащими пальцами. — Алло? — голос Инко был встревоженным, но не паническим. — Мама, это я, — Изуку старалась говорить ровно. — У меня всё хорошо. Я у подруги. Скоро вернусь. — Изуку, ты плачешь? — Нет, мама. Это просто… радость. Я скучала. — Я тоже, моя кроха. Возвращайся скорее. Я испеку твой любимый пирог. — Я люблю тебя, мама. — И я тебя. Береги себя. Звонок оборвался. Изуку отдала телефон Шигараки и закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. — Умница, — сказал Шигараки. — Продолжай в том же духе. Ещё две недели — и ты будешь свободна. Он солгал. Изуку знала это. Свободы не будет. Она умрёт здесь, в этом подвале, или останется здесь навсегда. Но она не могла сдаться. Ради мамы. Ради Каччана. Ради себя той — маленькой девочки, которая мечтала стать героем. Она взяла новую тетрадь и написала на первой странице: «Дневник пленницы. День пятнадцатый. Я ещё жива. Я ещё борюсь. И пока я могу писать — я не проиграла». Где-то наверху, над бетонным перекрытием, пели птицы. Изуку слышала их иногда — сквозь стены, сквозь тишину. И это давало ей надежду. Инко Мидория после звонка действительно успокоилась. Дочь сказала, что у неё всё хорошо, и голос звучал почти нормально — только чуть-чуть дрожал, но это можно было списать на волнение. «У подруги», - сказала Изуку. Инко не стала уточнять, у какой именно. Ей просто хотелось верить. Но прошёл день. Второй. Третий. Изуку не возвращалась, не звонила, не писала. Номер её телефона не отвечал. Инко начала обзванивать всех, кого знала - однокурсников по «Фениксу» (только виртуальные контакты, никто не видел Изуку вживую), учителей, даже старую школу. Никто ничего не знал. На пятый день после звонка — на двадцатый день с момента исчезновения — Инко села в такси и поехала в полицейский участок. - Мою дочь похитили, - сказала она детективу, сжимая в руках фотографию Изуку. — Её зовут Мидория Изуку. Ей пятнадцать. Она на инвалидной коляске. И у неё нет подруг. Детектив Цукаути - тот самый, с причудой «Детектор лжи » - взглянул на фотографию и почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине. Он уже видел это лицо. В другой раз. В другом деле. - Мы найдём её, - сказал он. - Обещаю. Но обещания — это только слова. Конец шестой главы.