Стеклянная бабочка

Через две недели после выписки Изуку получила официальное письмо от геройской ассоциации. Конверт с сургучной печатью — не электронное, бумажное, что само по себе было странно в век технологий. Инко вручила его дочери за завтраком, дрожащими руками. — Дорогая, тебе пришло что-то из… из правительства? Изуку разорвала конверт. Внутри лежал лист плотной бумаги с гербом ассоциации и подписью, от которой у неё перехватило дыхание: «Уважаемая Мидория Изуку, приглашаем вас на собеседование в Центральный офис геройской ассоциации по вопросу вашего возможного сотрудничества в качестве внештатного аналитика. Дата и время указаны ниже. До встречи. Шота Айзава (герой Сотриголова)». Изуку перечитала письмо три раза. Потом отложила, взяла кружку с чаем, поставила обратно, снова взяла письмо. — Мам, — сказала она. — Меня приглашают на собеседование. В геройскую ассоциацию. Инко расплакалась. Изуку не плакала — она была в шоке. Собеседование назначили на пятницу, в десять утра. Изуку готовилась три дня: перечитывала свои старые анализы, смотрела записи боёв, учила досье на действующих героев. Она почти не спала, но не чувствовала усталости — только странное, щекочущее волнение, похожее на то, что она испытывала в детстве перед просмотром нового выпуска о Всемогущем. — Ты справишься, — сказала Инко, поправляя на дочери блузку — белую, накрахмаленную, с кружевным воротником. — Ты самая умная девочка в мире. — Мам, это преувеличение. — Ни капли. В ассоциацию их привёз такси на специальном пандусе. Здание оказалось огромным — стекло, бетон, флаги с символикой героев. Изуку почувствовала себя муравьём. Её коляска была такой маленькой на фоне этих дверей, таких высоких, что казались воротами в другой мир. В холле её встретил секретарь — молодой человек с причудой «Обострённое зрение», который сразу заметил её коляску и повёл через лифт для инвалидов. Изуку смотрела на героев, которые проходили мимо: кто-то в костюме, кто-то в гражданском, кто-то с амуницией. Ей было страшно и одновременно невероятно интересно. — Вы в кабинете Сотриголовы, — сказал секретарь, открывая дверь. Кабинет оказался маленьким, тесным, заваленным папками. На стене — белая доска с маркерами, исписанная схемами. За столом сидел Айзава, в своём обычном чёрном свитере, с нечёсаными волосами. Рядом — детектив Цукаути и ещё один мужчина, которого Изуку не узнала. — Мидория, садись, — Айзава указал на стул у стены. — Не волнуйся, это не экзамен. Просто разговор. Изуку подкатила к столу. Её руки дрожали, но она сложила их на коленях, чтобы никто не заметил. — Мы читали твои тетради, — начал Цукаути. — Все, которые удалось изъять у Лиги. И те, что ты писала после спасения. Твой уровень анализа — профессорский. Но нам нужно понять, как ты мыслишь в реальном времени. — У нас есть тестовое задание, — Айзава подвинул к ней планшет. — Посмотри запись вчерашнего нападения на банк. Злодей с причудой «Уплотнение» — может делать своё тело твёрже стали. Трое героев не могли его остановить. Как бы ты поступила на их месте? Изуку взяла планшет. Запись была короткой — минуты три. Она посмотрела её один раз, потом второй, потом третий. На четвёртый раз она заметила то, что упустили герои. — У него слабое место, — сказала она. — Когда он уплотняет тело, он не может двигаться. Полная статика. Герои пытались атаковать его в лоб, но нужно было просто подождать. Каждые пятнадцать секунд он расслабляется на секунду, чтобы перевести дыхание. В этот момент его можно оглушить или связать. — Мы заметили это только после третьего просмотра, — сказал незнакомый мужчина. — А ты — после первого. — Я тренировалась, — ответила Изуку. — В «Фениксе» нас учат видеть паттерны. — Этому нельзя научиться, — Айзава покачал головой. — Это талант. Собеседование длилось час. Ей задавали вопросы о тактике, о психологии злодеев, об этике аналитика. Она отвечала чётко, быстро, иногда слишком быстро — слова обгоняли мысли. К концу она выдохлась, но чувствовала, что справилась. — Мы примем решение через неделю, — сказал Цукаути. — Но предварительно… я думаю, ты нам подходишь. Изуку выехала из кабинета на ватных ногах (в переносном смысле — ноги всё равно ничего не чувствовали). В коридоре она почти столкнулась с Тошинори Яги, который шёл с другой стороны. — Как прошло? — спросил он, улыбаясь. — Не знаю, — честно ответила Изуку. — Кажется, хорошо. — Ты справилась, — он положил руку ей на плечо. — Я верю в тебя. Изуку улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала, что мир не сжимается, а расширяется. Появляются двери, которые раньше были закрыты. Через три дня, а не через неделю, ей позвонил Айзава. — Мидория, — сказал он. — Ты принята. Поздравляю. С понедельника ты официальный внештатный аналитик геройской ассоциации. Оплата почасовая, график свободный, работа удалённая. Твои первые задания придут на почту. Изуку выронила телефон. Удачно поймала его телекинезом (слабый, но точный). Нажала отбой и закричала: — МАМА! Я ПРИНЯТА! Инко прибежала с кухни, вся в муке, и они обнялись так крепко, что коляска чуть не перевернулась. — Моя гениальная девочка, — повторяла Инко сквозь слёзы. — Моя маленькая, гениальная девочка. Вечером Изуку набралась смелости и написала Кацуки: «Я стала аналитиком геройской ассоциации. Официально». Ответ пришёл через минуту: «Чего?». Потом ещё один: «Ты серьёзно?». Потом звонок. — Ты что, идиотка, — начал он без приветствия, — полезла туда? А если тебя снова похитят? А если Лига вернётся? Ты им нужна, поняла? Ты — ходячая база данных! — Каччан, — спокойно сказала Изуку. — Я буду работать удалённо. Из дома. Меня никто не найдёт. А если и найдут… теперь меня охраняют. Ассоциация даёт страховку и защиту. — Страховку? — он фыркнул. — Страховка не спасёт от пули. — А ты спасёшь? — спросила она тихо. Молчание. Долгое, тяжёлое, как мокрая простыня. — Да, — наконец сказал он. — Спасу. Изуку замерла. Она не ожидала такого прямого ответа. — Каччан… — Не называй меня так, — перебил он, но без злости. — И не лезь в опасные места. Работай из дома. Я буду… я буду проверять. — Проверять? — Что непонятного? — рявкнул он. — Буду звонить. Убеждаться, что ты жива. Потому что если ты пропадёшь снова, я… — он замолчал. — Я не хочу, чтобы ты пропадала. Он отключился. Изуку смотрела на экран, где горело имя «Кацуки Бакуго» (она сохранила его в контактах как «Каччан» — втайне, себе на радость), и чувствовала, как что-то оттаивает внутри. Лёд, который замёрз семь лет назад, в тот день в спортзале, начал таять. На следующий день Кацуки пришёл к ней домой. Впервые. Стоял на пороге с пакетом фруктов (яблоки, апельсины, бананы — Инко чуть не расплакалась от умиления) и смотрел в сторону. — Заходи, — сказала Изуку. Он зашёл. Осмотрел комнату — тетради, плакаты, ноутбук. Остановился взглядом на коляске — новой, зелёной. — Садись, — предложила Изуку. — Чай будешь? Мама заварила. — Не надо, — он сел на стул, всё ещё глядя мимо неё. — Я не надолго. — Зачем пришёл? — Проверить, — ответил он. — Что ты не врёшь. Что ты действительно работаешь из дома. Что ты… что ты в порядке. Изуку посмотрела на него. Он был напряжён, как струна. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Он не смотрел на неё, но его красные глаза то и дело скользили по её лицу, по тонким рукам, по коляске. — Я в порядке, Каччан, — сказала она мягко. — Правда. — Перестань меня так называть, — буркнул он. — А как мне тебя называть? Бакуго-кун? Слишком официально. Бакуго? Грубо. — Зови по имени, — сказал он. — Кацуки. Я же тебя называю Изуку. Она удивилась. Он действительно называл её по имени — не «Мидория», а «Изуку». Она заметила это только сейчас. — Хорошо, Кацуки, — ответила она. Его лицо дрогнуло. Он посмотрел на неё — прямо, в глаза. — Ты изменилась, — сказал он. — Ты была… другой. — Я была ребёнком, — ответила Изуку. — Теперь я почти взрослая. И ты изменился. — Я нет, — он снова отвернулся. — Изменился, — настаивала она. — Раньше ты пнул бы мою коляску и ушёл. А теперь принёс фрукты. — Мать заставила, — соврал он. Но по покрасневшим ушам Изуку поняла — нет, не мать. Они сидели в тишине. Комнату освещало солнце, пахло яблоками (фрукты из пакета), где-то на кухне гремела посудой Инко. — Ты простишь меня когда-нибудь? — спросил он неожиданно. Изуку замерла. Этот вопрос висел в воздухе между ними семь лет. — Я не знаю, — честно ответила она. — Ты сделал мне очень больно. Каждый день. Словами, взглядами, всем собой. Я не могу забыть это за один месяц. Он кивнул, не поднимая головы. — Но я вижу, что ты стараешься, — продолжила она. — Ты пришёл в больницу. Ты звонишь. Ты принёс фрукты. Это… это много значит. — Не много, — сказал он. — Это меньше, чем я должен. Я знаю. Изуку смотрела на него. На его острые плечи, на сжатые кулаки, на красные глаза, которые впервые в жизни казались не злыми, а виноватыми. — Ты знал, что я не была у подруг? — спросила она. — Когда меня похитили? — Знал, — ответил он. — У тебя нет подруг. Я помнил. — Ты помнил, что я одинока? Он поднял голову. Их взгляды встретились. — Я помнил всё, — сказал он. — Каждое слово, которое сказал тебе. Каждый взгляд. Каждый раз, когда ты плакала. Я помнил и ненавидел себя. Но не умел остановиться. А потом ты ушла из моей школы, и я думал, что легче станет. Не стало. — Почему ты не извинился раньше? — Потому что я трус, — ответил он. — Я боялся, что ты скажешь «отвали». Как я тебе. Изуку опустила глаза. Ей хотелось плакать, но она сдерживалась. — Я не скажу «отвали», Кацуки, — сказала она. — Я слишком долго ждала, чтобы ты пришёл. Но я ещё не могу простить. Дай мне время. — Сколько? — Не знаю. Может быть, год. Может быть, два. Может быть, никогда. Он кивнул. — Я подожду. Он встал. Направился к двери, но остановился. — Ты нужна мне, Изуку, — сказал он, не оборачиваясь. — Не как аналитик. Не как… просто нужна. Я не знаю, как это объяснить. Но ты нужна. Он вышел. Изуку сидела в коляске, сжимая подлокотники, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Впервые за много лет — не от боли, а от чего-то другого. Может быть, от надежды. Вечером она написала в тетради: «День тридцать первый после спасения. Кацуки сказал, что я ему нужна. Он попросил прощения. Не прямым текстом, но попросил. Я не простила. Но я больше не злюсь. Может быть, это первый шаг. Может быть, когда-нибудь мы сможем начать сначала. Не как друзья детства. Как кто-то новый. Я не знаю, как это назвать. Но мне хочется узнать». Она закрыла тетрадь, подъехала к окну и увидела звёзды. Ей показалось, что одна из них мигнула ярче. — Ты тоже смотришь туда, Кацуки? — прошептала она. Где-то в общежитии ЮЭй Кацуки Бакуго сидел на подоконнике и смотрел на те же звёзды. Он думал о её зелёных волосах, о её веснушках, о её голосе, который сказал «какое красивое имя». Он не умел говорить о чувствах. Но он умел ждать. И он будет ждать. Сколько понадобится. Конец десятой главы.