Принесённая любовь волной.

I глава. Телемах замечает Аврору раньше, чем она его. Сначала он думает, что Аврора труп, выброшенный на берег разъяренным морем. Но потом она шевелиться, хватая ртом воздух, как новорожденный, и цепляется руками за песок. Он крепче сжимает меч. Аврора двигается не как воин. Кажется, она даже не понимает, где находиться. Затем Аврора смотрит на него, и у него перехватывает дыхание. Ее глаза широко раскрыты, в них дикое замешательство. Авроры одежда странная — не похожа ни на что, что он видел раньше, даже у иностранцев, посещающих Итаку. Авроры туника слишком короткая, ее ноги обтянуты какой-то странной разноцветной кожей, и в ее взгляде нет страха, только потрясение. Как будто он тот, кого здесь не должно быть. - Χαίρε? - осторожно спрашивает он. Кто ты? это то, о чем он хочет спросить, но пока не решается произнести так много слов. Аврора вздрагивает, затем полностью поворачивается к нему, обшаривая взглядом берег, словно ища что—то - или кого-то. “Где я?” - начинает Аврора, затем останавливается. Ее слова странные, гортанные, он их не узнает. Он хмурится еще сильнее. Она не с Итаки. Это ясно. Но поблизости нет ни места кораблекрушения, ни следов путешественников. И все же она здесь. Он подходит ближе, стараясь двигаться медленно и осторожно. “Ποῖα εἶ;” Кто ты? Аврора морщит лоб. Она не понимает его. Он резко выдыхает, задумавшись. Солнце палит вовсю, и волны шепчутся у его ног. Аврора выглядит потерянной, покинутой, как будто ее вырвали из этого мира и поместили сюда сами боги. Возможно, так оно и есть. При этой мысли у него по спине пробегают мурашки, но он подавляет их. Если ее послала Афина, она выразит свою волю. А до тех пор он должен вести себя как подобает принцу. Он наклоняет голову в сторону берега. “Пойдем”, - просто говорит он. Мгновение Аврора колеблется. Затем медленно кивает. Он смотрит, как Аврора стоит, едва держась на ногах, и без сомнения знает — откуда бы она ни была, какая бы судьба ни привела ее сюда, ее приход не случаен. Телемах ведет ее вверх по тропе, прочь от шумящего моря. Аврора спотыкается в своих странных мягких башмаках, и он почти машинально подхватывает ее под локоть – жест, которому учила мать. "Не прикасайся к незнакомке", – шепчет внутренний голос, но она шатается, как олененок. Она пахнет не так, как женщины Итаки. Не оливковым маслом и шерстью, а чем-то сладким, чужим. Телемах ловит себя на том, что украдкой рассматривает ее ноги в этой блестящей разноцветной коже. Бесстыдно открытые. Он отводит взгляд, чувствуя, как жар поднимается к лицу. – Ты понимаешь хоть слово? – спрашивает он снова, на этот раз медленнее, показывая на себя. – Телемах. Сын Одиссея. Аврора хмурится, но в ее глазах что-то мелькает – узнавание? Нет, скорее напряжение, словно она силится ухватить знакомое в потоке чуждых звуков. Она произносит что-то быстро, резко, и он различает только «Аврора». Имя. Ее имя. Он кивает, показывая на нее, и медленно произносит: – Ав-ро-ра. Она кивает в ответ, и на миг между ними проскальзывает что-то вроде понимания. Этого достаточно. Телемах ведет ее дальше, туда, где за скалами начинаются оливковые рощи. Он почти уверен: боги не просто так бросают на его берег девушек в непристойных одеждах и с глазами, полными такого чистого, первобытного изумления. Почти уверен. Но он ошибался и раньше. Пока они шли в сторону дворца, Аврора не могла не задуматься, какой сейчас год, вернулся ли его отец Одиссей или ещё нет. От этих вопросов у нее закружилась голова, она не должна так много думать об этом. Тихо вздохнув, она провела рукой по своим каштановым кудрям. Телемах заметил ее вздох и замедлил шаг. Он не спрашивал — она все равно не поняла бы его слов, а он не знал, как спросить иначе. Вместо этого он просто шел рядом, достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, но не настолько, чтобы напугать. Она провела рукой по волосам — жест, который он видел у многих женщин. Пенелопа так делала, когда уставала или о чем-то тревожилась. Ее каштановые кудри вились иначе, чем у местных девушек — пышнее, свободнее. Он поймал себя на мысли, что это красиво, и тут же отвел взгляд. Сын Одиссея не должен отвлекаться на странных чужеземок, — напомнил он себе, но в груди уже зародилось то щемящее чувство, которое Афина называла любопытством, а мать — опасной глупостью. Дворец показался из-за поворота — массивные стены из грубого камня, колонны, выбеленные солнцем. Аврора замерла на мгновение, и он увидел, как расширились ее глаза. Он не знал, что она видит: дом? крепость? ловушку? — Εἰμὶ φίλος, — тихо сказал он. — Я друг. Она не поняла слов, но, кажется, уловила тон. Аврора сделала шаг вперед, и Телемах почувствовал, как внутри что-то расслабилось. Она идет сама. Это уже что-то. Когда Аврора зашла во дворец ее глаза расширились от удивления и восхищения, она видела такое только в книгах и в музее, но увидеть такое по настоящему просто захватывает дух. Аврора замерла на пороге, и Телемах, обернувшись, увидел на ее лице то выражение, которое видел у немногих. Не страх. Не отвращение. Благоговение. Ее губы приоткрылись, дыхание перехватило — она смотрела на высокий потолок с резными балками, на фрески с охрой и киноварью, на тяжелые ткани, свисающие с колонн. Пахло воском, старой шерстью и цветами — где-то в глубине дома ткали женщины. Аврора медленно повернулась на месте, и ее пальцы сами собой коснулись косяка — теплого, шершавого камня, который помнил не одно столетие. «Это настоящий дворец», — пронеслось у нее в голове. «Не декорации, не музейная реконструкция. Здесь живут люди. Он здесь живет». Телемах наблюдал за ней молча, скрестив руки на груди. Меч он оставил у входа — жест доверия, который она, вероятно, даже не заметила. Он не мог понять, почему эта девушка смотрит на его дом так, будто увидела чудо. Для него это был просто дворец. Пыльный, старый, вечно требующий починки. — Νομίζεις ότι είναι όμορφο? — спросил он тихо. — Ты думаешь, это красиво? Она не ответила, но в ее глазах он прочитал ответ. Красиво. Невероятно. Слишком. И что-то в его груди отозвалось — что-то, похожее на гордость за дом, который он привык считать лишь бременем. Пока Аврора осматривала дворец она почувствовала как заурчал ее живот намекая что ей нужно поесть, ну и поменять одежду тоже бы не помешало. Все таки не надо привлекать много внимания. Телемах услышал этот звук раньше, чем Аврора успела прижать руку к животу и смущенно опустить взгляд. Уголок его губ дернулся — не насмешка, скорее сдержанное удивление. Даже чужеземки, выброшенные богами на его берег, подчиняются простым человеческим нуждам. Он кивнул сам себе и жестом позвал ее за собой — не в парадные залы, а в сторону, где воздух становился теплее и пахло дымом и травами. Аврора нерешительно пошла следом, все еще оглядываясь на росписи на стенах, но голод уже начинал перевешивать любопытство. Они оказались в небольшой комнате с очагом в центре. На вертеле что-то шипело и подрумянивалось, наполняя пространство ароматом, от которого у Авроры свело желудок. Мясо. Она не знала какое, но пахло так, что хотелось плакать. Телемах что-то коротко сказал женщине, хлопотавшей у огня — пожилой, с седыми прядями в темных волосах. Та вытерла руки и с любопытством уставилась на Аврору, но вопросов задавать не стала. Только кивнула и достала глиняную миску. Аврора села на каменную скамью, чувствуя себя невероятно неловко в своей шелковой пижаме и леггинсах среди этой древней, осязаемой реальности. Женщина поставила перед ней миску с кашей, политой медом, и ломоть лепешки. Телемах сел напротив, наблюдая за ней спокойными темными глазами. — Φάγε, — сказал он просто. Ешь. Аврора не стала ждать повторения. Она взяла лепешку обеими руками, как делала когда-то в детстве, и откусила. Теплый хлеб, пахнущий ячменем и золой, показался ей самым вкусным в жизни. Она почти застонала от удовольствия — и тут же смутилась, заметив, как Телемах отвел взгляд, пряча улыбку. Когда она доела и вытерла рот тыльной стороной ладони (Пенелопа бы покачала головой, подумал он), Телемах поднялся и сделал знак следовать за ним. Одежда, — показал он жестами, коснувшись своей туники и указав на нее. — Тебе нужна другая. Аврора кивнула с облегчением, которое невозможно было подделать. Аврора последовала за ним как котёнок за мамой кошкой, она все ещё была в шоке от того где оказалась, она конечно любила Древнию Грецию и как бы иронично не звучало Илиада была ее любимой поэмой, но она никогда не думала что будет здесь. Аврора была погружена в свои мысли пока не услышала лай собаки от чего она вздрогнула спрятавшись за спиной Телемаха. Телемах замер, почувствовав, как она вцепилась в край его хитона. Тепло ее пальцев проникло сквозь ткань, и он на мгновение растерялся — никто не прятался за его спиной. Никто не искал у него защиты. Пес — старый Аргос, покрытый шрамами и сединой — с трудом поднялся с каменных плит и, виляя хвостом, приблизился. Он не лаял больше, только тяжело дышал, принюхиваясь к незнакомке. Телемах положил руку на плечо Авроры — осторожно, почти невесомо. — Αργος, — тихо сказал он, и пес тут же прижал уши, признавая голос хозяина. — Не бойся. Он старый и добрый. Аврора выглянула из-за его спины, и ее глаза встретились с мутными, но все еще живыми глазами собаки. Аргос ткнулся носом в ее бедро, шумно выдохнул и, удовлетворенный, побрел обратно на свое место в тени колонны. Телемах не знал, что именно пес почуял в этой странной девушке — чужой запах, чужую тревогу. Но Аргос, верный Аргос, который помнил Одиссея двадцать лет назад, не проявлял враждебности. И это было знаком. — Он принял тебя, — сказал Телемах, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Это… редкость. Аврора все еще держалась за его хитон, но дыхание ее выровнялось. Она перевела взгляд с собаки на него, и в ее глазах промелькнула благодарность — тихая, почти испуганная. Телемах отвел взгляд первым. Ему показалось, что смотреть в эти глаза слишком долго — все равно что смотреть на солнце. — Идем, — сказал он хрипло. — Тебе нужно переодеться. Аврора шла по коридору заметив что они зашли в какую-то комнату которая была довольно большая и красивая. Авроры голубые глаза смотрели на каждую деталь в комнате, это очень отличается от ее комнаты. Это была комната одна свободная — Телемах привел ее сюда, потому что не знал, куда еще. В доме не было гостевых покоев, достойных женщины, а в его собственных комнатах пахло оливковым маслом и потом тренировок. Не для нее. Аврора медленно прошла вперед, и ее пальцы коснулись края покрывала — тяжелой, пурпурной шерсти, расшитой золотыми нитями. Кровать была массивной, резной, с высоким изголовьем, где боги и герои застыли в вечном танце битв и объятий. Свет падал из узкого окна, рассеиваясь сквозь тонкую ткань, и в комнате стоял полумрак — прохладный, уютный, как в церкви. На столике у ложа лежала гребень из слоновой кости и маленькое бронзовое зеркало, потемневшее от времени. Аврора взяла его дрожащими пальцами, поднесла к лицу и увидела там себя — ту же, но с глазами, полными такого незнакомого выражения, будто она смотрела на чужую. Телемах стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Он видел, как она гладит покрывало, как рассматривает гребень, как ее губы беззвучно шевелятся — считает, восхищается, запоминает. Странная девушка. Ни одна женщина, попавшая в этот дворец, не смотрела на вещи с таким трепетом. «Где ты выросла, Аврора?» — хотел спросить он, но не спросил. Бесполезно. Он подошел к сундуку у стены, откинул тяжелую крышку и достал хитон — простой, льняной, бледно-желтый, как утренний свет. Протянул ей, не поднимая глаз. Аврора приняла одежду, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Теплые, живые. Телемах отступил на шаг. — Я буду снаружи, — сказал он, указывая на дверь. — Позови, если… — он запнулся. Она все равно не поймет. — Κάλεσε με, если понадоблюсь. Он вышел, притворив дверь, и прислонился спиной к холодному камню. Сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Внутри Аврора осталась одна, сжимая в руках хитон, пахнущий лавандой и древностью. И впервые за этот бесконечный день она позволила себе заплакать — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в мягкую ткань.