Принесённая любовь волной.

II глава. Аврора вытерла слезы пытаясь успокоиться, в любом случае она была в порядке ее никто не держит как пленницу. Аврора переоделась в хитон поправляя складки и свои кудри, по крайне мере она выглядела намного лучше чем раньше.Она провела ладонями по льняной ткани, непривычно грубой после шелка пижамы, но почему-то успокаивающей. Хитон доходил до середины икры, свободно падал по телу, и Аврора, повернувшись к темному зеркалу, едва узнала себя. Девушка с каштановыми кудрями, рассыпавшимися по плечам, с голубыми глазами, которые все еще блестели от слез, но смотрели уже тверже. Она расправила складки на поясе, заправила выбившуюся прядь за ухо и глубоко вздохнула. Ты в порядке. Ты не ранена. Ты не одна. Аврора оглянулась на свою старую одежду, аккуратно сложенную на сундуке. Пижама с единорогами. Леггинсы с пятном от кофе. Все это выглядело чужим, ненастоящим, как реквизит из дешевого фильма. Она отодвинула тяжелую дверь и вышла в коридор. Телемах стоял у стены, прислонившись плечом к камню, и при ее появлении выпрямился. Его взгляд скользнул по ней — от босых ступней (сандалии она так и не нашла) до влажных еще волос — и задержался на лице. Он не сказал ни слова, но его темные глаза чуть потеплели. — Καλύτερα, — произнес он наконец. Лучше. Кивнул, словно подтверждая сам себе. Аврора не поняла слова, но поняла тон. Она неуверенно улыбнулась — первую улыбку за этот бесконечный день — и Телемах, кажется, выдохнул с облегчением. Он протянул руку, указывая путь обратно во внутренний двор. И Аврора пошла следом, чувствуя себя уже не котенком, брошенным на ветру, а кем-то, кто начинает понимать — хотя бы чуть-чуть — этот мир и свое место в нем. Аврора шла рядом с ним смотря себе под ноги, пока они шли она услышала странные звуки из стороны тронного зала вроде, ее взгляд устремился именно туда. Телемах заметил направление ее взгляда раньше, чем она успела спросить. Звуки становились громче с каждым шагом — нестройный гул голосов, звон глиняных сосудов, грубый смех, от которого Аврора поежилась. Он нахмурился, и его челюсть напряглась. — Женихи, — сказал он глухо, даже не надеясь, что она поймет. Но само это слово прозвучало как проклятие. Он хотел пройти мимо, увести ее во внутренний двор, подальше от этого зрелища, но Аврора замедлила шаг. Ее голубые глаза с любопытством и тревогой вглядывались в проем распахнутых дверей, и Телемах понял, что она не сдвинется с места, пока не увидит. Из тронного зала доносился запах пережаренного мяса и кислого вина. Аврора заглянула внутрь и замерла. Десятки мужчин — грубых, шумных, с красными от хмеля лицами — возлежали на ложах, пили из общих чаш, бросали кости на мозаичный пол. Кто-то блевал в угол, никто не обращал внимания. Слуги с покрасневшими глазами разносили еду, уворачиваясь от хватающих рук. «Это и есть женихи Пенелопы», — поняла Аврора, и сердце ее сжалось. Она читала о них в «Одиссее» — наглых, жестоких, прожигающих богатство Итаки. Но видеть их воочию было иначе. Страшно. Отвратительно. Один из них — широкоплечий, с рыжей бородой и маслеными глазами — заметил ее в дверях. Он отставил чашу и ухмыльнулся, осклабившись щербатым ртом. — Это кто у нас тут, Телемах? — крикнул он через зал. — Привел нам новую игрушку? Раздался пьяный хохот. Аврора инстинктивно отступила на шаг, врезавшись спиной в грудь Телемаха. Он стоял за ней, твердый как скала, и его рука легла на ее плечо — тяжелая, предупреждающая. — Уйди с дороги, Антиной, — ответил Телемах, и в его голосе не было страха. Только холодная ярость, которую он сдерживал из последних сил. Аврора почувствовала, как он напрягся всем телом, и вдруг осознала — он защищает ее. Перед этими псами. В своем собственном доме. Аврора сама не заметила как вжалась в грудь Телемаха, ее голубые глаза были расширенные, а сердце бешено билось в груди, эти мужчины были словно стая волков которые ожидали свою жертву в логове. Ее спина прижалась к его груди так плотно, что Телемах почувствовал, как колотится ее сердце — быстрее, чем у голубки, за которой гонится ястреб. Она дрожала. Едва заметно, но он чувствовал каждую дрожь через тонкую ткань хитона. Рука на ее плече невольно сжалась крепче — не больно, но уверенно. «Я здесь. Я не отпущу». Антиной не сводил с Авроры масляных глаз. Его взгляд скользил по ее каштановым кудрям, по открытой шее, по тому, как неумело она держалась — без должной выучки, без высокомерия знатной чужеземки. Легкая добыча. Он облизал губы, и Аврора почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Как зовут твою… гостью? — спросил Антиной, растягивая слова. — Или ты уже забыл, что гостеприимство Итаки распространяется и на нас? Еще один смешок. Евримах, тот, что с хитрой лисьей мордой, поднялся с ложа и сделал шаг к двери. Телемах напрягся. — Не приближайся, — сказал он тихо, но так, что каждая буква звенела, как тетива натянутого лука. Аврора почувствовала, как его пальцы впились в ее плечо, и почему-то это не испугало ее. Наоборот. В этом жесте было что-то первобытное, защитное — как будто он был готов разорвать любого, кто посмеет протянуть к ней руку. Евримах остановился, прищурился, оценивая расстояние. Двадцать шагов. Телемах был без меча, но Евримах знал — этот юный щенок умеет убивать. Они все знали. — Играй в героя, мальчик, — бросил Антиной, откидываясь на ложе. — Но помни: твоя мать не вечна. А эта… — он кивнул в сторону Авроры, — рано или поздно выйдет за стены. Телемах не ответил. Он медленно, очень медленно потянул Аврору назад, в коридор, не сводя глаз с женихов, пока дверной проем не скрыл их лица. Только когда они завернули за угол, он выдохнул — резко, шумно — и отпустил ее плечо. Аврора пошатнулась, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Грудь ходила ходуном. — Τα κατάφερες, — сказал Телемах, сам не зная, кому это адресовано — ей или себе. Ты справилась. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Аврора заметила что его руки дрожали и она медленно взяла его руки в свои если она хотела так успокоить его, она знала что это всегда помогает, ну по крайней мере ей так помогает. Аврора немного помолчала после сказала, тихо и в то же время нежно. Не переживай, они не стоят этого. Телемах замер. Ее пальцы — теплые, мягкие, совсем не такие, как у женщин Итаки, привыкших к грубой работе, — обхватили его ладони, и дрожь начала утихать. Не сразу. Сначала он подумал, что это стыд заставляет его кровь стынуть в жилах — как можно показывать слабость перед чужеземкой? Но потом понял: нет. Это было что-то другое. Он смотрел на их сплетенные руки, на свои смуглые, мозолистые пальцы и ее — бледные, с аккуратными ногтями, без единой царапины. И почему-то этот контраст не отталкивал, а успокаивал. Как будто она пришла из мира, где нет места каждодневной борьбе за выживание, и принесла этот покой с собой. Аврора сказала что-то тихо, нежно. Телемах не понял слов, но понял музыку — голос, лишенный страха, полный странной уверенности. «Не переживай, они не стоят этого» — так могли бы звучать ее слова, если бы он их понимал. Он поднял глаза. Аврора смотрела на него спокойно, и в ее голубых глазах не было жалости — только тихая решимость. Словно она видела его насквозь и говорила: ты сильнее, чем думаешь. Телемах медленно, очень медленно, сжал ее пальцы в ответ. Не сильно. Едва заметно. И так же медленно отпустил, делая шаг назад, чтобы восстановить расстояние, которое приличествует принцу и незнакомке. — Δεν φοβάμαι, — сказал он, и это было почти правдой. Я не боюсь. Но ложью было бы добавить: только когда ты рядом. Он отвернулся, провел рукой по волосам — жест, который Аврора уже начинала узнавать, — и жестом позвал ее за собой. Во внутренний двор. Туда, где было солнце и где женихи не могли их достать. Хотя бы ненадолго. Аврора вышла за ним, чувствуя как солнце слегка пекло ее кожу, но по ее мнению это было даже приятно, лёгкий ветерок взъерошил ее кудри от чего она могла почувствовать запах бриза. Она остановилась на середине двора, подставив лицо солнцу, и Телемах невольно замер следом, наблюдая. Аврора закрыла глаза — впервые с тех пор, как он нашел ее на берегу, она выглядела не напуганной и не потерянной, а просто... живой. Ветер играл с ее каштановыми кудрями, бросая их то на один глаз, то на другой, и она не убирала их, словно наслаждалась этим прикосновением. Запах бриза — соли, водорослей и чего-то далекого, недостижимого — смешивался с ароматом тимьяна, растущего в трещинах камней. Аврора глубоко вдохнула, и ее плечи опустились. Напряжение, сжимавшее ее грудь все утро, начало понемногу отпускать. Телемах стоял в двух шагах, прислонившись к колонне, и чувствовал себя почти святотатцем. Как будто подглядывал за чем-то сокровенным. Он видел, как солнечный свет золотит ее кожу, как тени от ресниц ложатся на скулы, как ветер обрисовывает силуэт под тонким льняным хитоном. Он отвел взгляд. И тут же поймал себя на том, что смотрит снова. «Афина, дай мне сил», — подумал он с горечью. «Не для этого я просил твоей мудрости». Аврора открыла глаза и поймала его взгляд. На мгновение между ними повисла тишина — не неловкая, а какая-то... наполненная. Как будто они оба поняли что-то, чего не могли выразить словами. Она улыбнулась. Не так, как утром — неуверенно, испуганно. А мягко, почти по-домашнему. Телемах не улыбнулся в ответ, но что-то в его лице изменилось. Стало теплее. Он кивнул в сторону каменной скамьи в тени оливкового дерева — приглашая сесть, отдохнуть, побыть здесь. Вместе. Аврора кивнула и направилась туда, босая, в чужом хитоне, с растрепанными ветром волосами. И почему-то в этот момент она чувствовала себя менее чужой, чем когда-либо. Аврора села на скамью тихо вздыхая, под тенью дерева было так приятно и прохладно, она ещё никогда не чувствовала себя легко, хотя она все ещё не понимала почему она оказалась здесь. Телемах сел на противоположный край скамьи — достаточно близко, чтобы говорить, достаточно далеко, чтобы не смущать. Он вытянул ноги, скрестил руки на груди и смотрел куда-то в сторону моря, но краем глаза все равно видел ее. Аврора откинула голову на шершавый ствол оливы, и тень от листьев затанцевала на ее лице, как кружево. Она смотрела в небо — такое синее, такое бесконечное, такое же, как дома, но одновременно совсем другое. Где-то там, за этим небом, остался ее мир. Ее кровать. Ее телефон. Ее жизнь. А здесь была тишина. Только цикады стрекотали в траве, только ветер шелестел оливковыми листьями, только где-то вдалеке кричали чайки. И рядом дышал мужчина, которого она знала по поэме, написанной три тысячи лет назад. Ирония судьбы. Или шутка богов. Аврора повернула голову и посмотрела на Телемаха. Он не смотрел на нее — его профиль четко вырисовывался на фоне светлого неба: прямой нос, твердая линия подбородка, густые темные волосы, падающие на лоб. Он казался высеченным из того же камня, что и его дворец. Но она уже видела его руки. Они дрожали. Значит, внутри был не камень. — Телемах, — тихо произнесла она, пробуя имя на вкус. На ее языке оно звучало иначе — мягче, без гортанных переливов. Он услышал, повернулся, и их взгляды встретились. Она не знала, что сказать дальше. Спасибо? Где я? Помоги мне вернуться домой? Вместо этого она просто положила ладонь на камень между ними — открыто, приглашающе. Жест, который не требует перевода. Телемах посмотрел на ее руку. Помедлил мгновение. Затем медленно, словно принимая решение, положил свою ладонь рядом. Не касаясь. Но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его кожи. И они сидели так — двое чужаков друг для друга — под оливой, в древнем дворе, где время текло иначе. Медленнее. Мягче. Аврора закрыла глаза. И впервые за этот бесконечный день ей показалось, что все будет хорошо. Они продолжали так сидеть в тишине и спокойствии, пока Аврора не заметила что солнце начинало медленно садиться и небо было красивого цвета оранжевого и жёлтого. Аврора не никогда не видела такого красивого заката даже у себя в мире. Аврора завороженно смотрела на небо, и Телемах, проследив за ее взглядом, вдруг увидел то, на что перестал обращать внимание много лет назад. Закат над Итакой всегда был прекрасен — золото и пурпур, смешанные щедрой рукой какого-то из богов, может быть, самого Гелиоса, усталого после дневного пути. Но сейчас, глядя на отражение этого света в глазах Авроры, он понял, что никогда по-настоящему не видел его. Ее зрачки впитали оранжевый, и казалось, что внутри них горит маленькое солнце. Губы приоткрылись, дыхание стало тише — она боялась спугнуть этот миг. Пальцы, лежавшие на камне, чуть дрогнули, и Телемах почувствовал, как его собственная рука непроизвольно потянулась к ней. Он не взял ее за руку. Просто позволил их мизинцам соприкоснуться — случайно, нечаянно, или, может быть, впервые за долгое время — намеренно. Аврора не отодвинулась. Они смотрели, как солнце медленно погружается в море, окрашивая воду в цвета старой бронзы и крови. Где-то на западе горели облака — багряные, лиловые, розовые, как внутренность раковины. Аврора вспомнила, что в ее мире говорят: «красное небо на закате — моряку на радость». Она не знала, правда ли это здесь. Но глядя на то, как спокойно дышит рядом Телемах, она подумала: может быть, и мне на радость. — Ωραίο, — тихо сказал он. Красиво. Аврора повернулась к нему. В последних лучах заката его лицо стало мягче, моложе — почти мальчишеским. Исчезла напряженная складка между бровями, разжалась челюсть. Он был красив. Не так, как статуи в музеях — холодной, совершенной красотой, — а по-живому, с этими тенями под глазами и шрамом на скуле, которого она раньше не замечала. — Да, — прошептала она. — Орео. Она выучила это слово сегодня. И оно показалось ей самым правильным из всех, что она знала. Телемах улыбнулся — впервые за весь день, открыто и без тени насмешки. И Аврора почувствовала, как что-то теплое разливается у нее в груди, не имеющее отношения к уходящему солнцу. Тени удлинялись, двор погружался в сумерки, но они не двигались. Мир за пределами этой скамьи — женихи, война, Одиссей, ее собственный потерянный дом — существовал где-то далеко. А здесь была только тишина, закат и двое, которые не понимали друг друга, но, кажется, начинали чувствовать. Аврора медленно поднялась и лениво потянулась чувствуя как хрустят ее кости и мышцы, она чувствовала себя уставшей после всего что ей пришлось пережить, поэтому ей очень хотелось лечь в кровать как можно быстрее. Телемах поднялся следом, наблюдая, как она потягивается — по-кошачьи, грациозно, но с явной усталостью, оседающей в каждом движении. Ее руки взметнулись над головой, хитон натянулся на спине, и он снова отвел взгляд, делая вид, что поправляет ремень на поясе. Хотя ремня не было. — Κουρασμένη? — спросил он, хотя ответ и так читался на ее лице. Устала? Аврора кивнула, не разбирая слов, но угадав интонацию. Ее веки тяжелели, голубые глаза блестели в сумерках как две уставшие звезды. Она потерла плечо, потом шею, потом зевнула, прикрыв рот ладонью — и тут же смутилась собственной бесцеремонности. Телемах едва заметно улыбнулся. В этом зевке было что-то до боли человеческое, простое, лишенное всякой игры. Она не пыталась ему нравиться. Она просто... была. Он кивнул в сторону дворца, указывая путь, и пошел первым, но медленно, чтобы она не спешила. Ступени, коридоры, тусклый свет масляных ламп, зажженных слугами. Тишина, только их шаги и где-то далеко — пьяные голоса женихов, все еще пирующих в большом зале. Телемах сделал знак Авроре пригнуться, и она послушно пошла на цыпочках, хотя не понимала зачем. У дверей комнаты он остановился. Открыл створку, пропуская ее внутрь. Аврора переступила порог и оглянулась. Их взгляды встретились в полумраке. — Καληνύχτα, — сказал он тихо. Спокойной ночи. Аврора не знала этого слова. Но она узнала его глаза — теплые, внимательные, чуть усталые. И ответила ему на своем языке, вложив в голос всю благодарность, которую не могла выразить иначе: — Спокойной ночи, Телемах. Он не понял. Но кивнул, словно понял все. Дверь закрылась. Аврора осталась одна в комнате, пахнущей лавандой и древностью. Она подошла к кровати, провела рукой по пурпурному покрывалу и, не раздеваясь, рухнула на него, уткнувшись лицом в пахнущую солнцем подушку. Слезы снова подступили к глазам — усталость, облегчение, страх, надежда, все сразу. Но она не плакала. Она просто лежала, слушая, как за дверью стихают шаги, и думала: он пошел охранять коридор. Чтобы женихи не пришли. И с этой мыслью, странно спокойная, она провалилась в сон.