Белое на черном

***

Deftones — Sextape Team Sleep — Your Skull Is Red За кулисами пахло потом, косметикой и деньгами. Этот запах въелся в стены, как табачный дым в старые шторы, и даже мощная вытяжка не могла с ним справиться. Он был частью этого места — таким же постоянным, как красный свет и гул басов из-за стен. Руи стоял у зеркала, поправляя нарощенные пряди. Темные, длинные, они падали на спину змеиными хвостами, поблескивая под лампой. Каждый волосок лежал так, как нужно. Он провел пальцами по ним — белый лак на острых ногтях блеснул, привлекая внимание к идеальной форме. Миндаль. Острый. Опасный. Он был хорош. Он знал, что хорош. Зеркало отражало гибкое тело, узкую талию, линию бедер, обтянутую искусственной кожей штанов. Взгляд — тяжелый, притягательный, с поволокой, которую он отработал до автоматизма. Сейчас, перед выходом, он выглядел как хищник перед прыжком. Напряженный. Голодный. Идеальный. – Восьмой номер, твой выход через пять минут, – сказал Хён, проходя мимо с планшетом. Владелец клуба говорил ровно, как диктор на радио, но за этой ровностью угадывалась сталь. Он никогда не повышал голос. Ему это было не нужно. – Ты сегодня на малой сцене. Хару на большой. Руи замер. Прядь, которую он поправлял, выскользнула из пальцев. – Снова Хару? – Он скривил губы, не удержав раздражения. – Ты серьезно? На большой сцене в прайм-тайм? У него пластика, как у доски. Он танцует, будто считает в уме. Хён остановился. Посмотрел на него поверх планшета. Взгляд долгий, оценивающий, как у хирурга перед разрезом. – Ты нервничаешь. – Я анализирую несправедливость распределения ресурсов. – Руи вздернул подбородок. Белый лак блеснул на подлокотнике кресла, за которое он держался. – Ты нервничаешь, – повторил Хён. – Это мешает тебе видеть очевидное. Хару приносит деньги. Не потому, что он лучший танцор. Потому что он попадает в запрос. – В какой запрос? В запрос на безэмоциональных манекенов? – В запрос на честность. – Хён убрал планшет, сунул под мышку. – Он не притворяется. Он просто танцует. И люди это чувствуют. А ты… – Он сделал паузу, подбирая слова. – Ты слишком много думаешь о том, как выглядишь. Зацикленность на форме убивает содержание. Он ушел, не дожидаясь ответа. Его шаги затихли в коридоре. Руи остался стоять перед зеркалом, глядя на свое отражение. Идеальное. Выверенное. Пустое. Пять минут спустя он вышел на малую сцену. Маленький подиум, ближний свет, лица первых рядов в полутьме. Музыка заиграла тягучая, басовая — кто-то из местных диджеев микшировал Portishead с чем-то более тяжелым. Руи начал движение. Плавное, текучее, как вода. Каждый жест выверен до миллиметра. Каждый взгляд — в зрителя, в камеру, в никуда. Он чувствовал себя идеальным механизмом. Заведенным. Отлаженным. Безупречным. И ненавидел это чувство. Потому что через стенку, на большой сцене, Хару делал что-то другое. Руи не видел, но слышал. Другой ритм — не такой ровный, с провалами и ускорениями. Другие акценты — не там, где положено по хореографии. Другие аплодисменты — громче, искреннее, с каким-то надрывом. И каждый раз, когда зал взрывался криками после номера Хару, внутри у Руи что-то сжималось. Не ревность. Нет. Ревность предполагает желание обладать тем, чем обладают другие. Это было другое. Это была злость. Злость на то, что формула не сходится. Он делал всё правильно. Вкладывал часы в отработку движений. Следил за каждым жестом. И его любили — да, любили, оставляли чаевые, приглашали на приват. Но не так. Не с этим надрывом. Не с этим «боже, он живой». А Хару просто выходил и двигался. Без контроля. Без выверенности. И получал всё. Где логика? После смены гримерка разделилась на два лагеря. Умути сидел в углу, красил ногти в нежно-розовый и напевал себе под нос что-то из последнего альбома Deftones. Он всегда был нейтральной территорией — ни с кем не ссорился, никого не поддерживал, просто существовал в своем пространстве с длинными волосами и вечной полуулыбкой. Хён куда-то ушел по делам — наверное, обсуждать с барменами закупку или решать проблемы с поставщиками. А Руи сидел на диване, наматывая на палец длинную прядь, и смотрел, как Хару разбирает свой костюм. Тот двигался спокойно, почти медитативно. Снял цепочку с бедра — аккуратно, чтобы не порвать ткань, положил в коробку. Расстегнул черную рубашку — пуговица за пуговицей, не торопясь. Обнажил бледную грудь, ключицы, плечи. Черный маникюр мелькнул на последней пуговице, и Руи проводил взглядом это движение. Он ненавидел эти руки. Ненавидел, как они двигаются. Точно. Плавно. Без единого лишнего жеста. Каждое движение — законченное, красивое, как жест дирижера. Ненавидел эту ангельскую внешность, которая должна была быть нежной, но на деле оказывалась обманкой. Под маской ангела — чистый лоб, большие глаза, пухлые губы — скрывался кто-то, кто просчитывал каждое свое действие. И это бесило больше всего. Потому что Хару делал вид, что не старается. Но он старался. Просто иначе. Скрыто. И никто этого не замечал. Кроме Руи. – Ты так смотришь, – сказал Хару, не оборачиваясь. Голос спокойный, без тени улыбки. – Будто хочешь испепелить меня взглядом. – Я анализирую, – ответил Руи, скрещивая ноги. Белые ногти блеснули на подлокотнике. – Пытаюсь понять, в чем твой секрет. – Секрет? – Ну да. – Руи наклонил голову, длинные пряди скользнули по плечу, упали на грудь. – Тебя любят зрители. Тебя любит Хён. Тебя любит даже этот твой вечный спутник с розовыми волосами. А ты… – Он сделал паузу, подбирая слова. – Ты просто выходишь на сцену и делаешь минимум. Где логика? Хару наконец обернулся. Темные глаза смотрели спокойно, без тени обиды или агрессии. В них была только ровная гладь — как у озера, под которым скрывается течение. – А ты считаешь, что популярность — это функция от количества движений? – Частично. – Ошибаешься. – Хару сделал шаг к нему. Остановился в метре. Расстояние — достаточно близкое, чтобы чувствовать тепло, но достаточно далекое, чтобы не нарушать границ. – Популярность — это функция от резонанса. Я танцую не для того, чтобы понравиться. Я танцую потому, что я так чувствую. И это чувство передается. – Звучит как магическое мышление. – А ты проверь. – Хару усмехнулся. Одними уголками губ. Быстро, мимолетно, как проблеск молнии. – Приходи ко мне на приват. Я тебе покажу разницу между механикой и чувством. Руи моргнул. Пауза затянулась. – Ты серьезно? – А ты боишься? – Я не боюсь. – Руи встал. Оказался на несколько сантиметров выше, но это преимущество съедалось тем, как Хару смотрел на него — снизу вверх, без тени подчинения. В этом взгляде была уверенность, от которой хотелось или ударить, или прижать к стене. – Просто не вижу смысла. – Смысл в том, чтобы закрыть гештальт. – Хару развернулся, пошел к выходу из гримерки, бросил через плечо: – Ты ненавидишь меня, потому что не понимаешь. Понимание рождается из близости. Близость можно купить за пятнадцать минут в вип-комнате. Логично? – Логично, – вынужден был признать Руи. – Тогда жду. – Хару остановился в дверях, обернулся. Черный маникюр блеснул на косяке, длинные ногти чуть царапнули дерево. – Оплата за мой счет. Считай это профессиональной демонстрацией. Дверь закрылась. Руи остался стоять, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло. Как замок, который только что открыли. Или как курок, который взвели. Умути поднял голову от своего занятия. Розовые ногти блеснули под лампой. – Он тебя переиграл, – сказал он беззлобно. Констатировал факт. – Заткнись, – ответил Руи. Но уже через минуту он шел в сторону вип-комнат. Быстро. Не оглядываясь. Потому что если бы он оглянулся — увидел бы улыбку Умути. И это было бы невыносимо.

***

Вип-комната оказалась маленьким квадратом с диваном, зеркальным потолком и приглушенным красным светом. Тишина. Звукоизоляция отрезала от мира. Ни гула сцены, ни криков зрителей, ни музыки из основного зала. Только они двое и мягкий гул кондиционера, который гнал прохладный воздух, смешанный с запаником озона и дорогого освежителя. Хару уже ждал. Сидел на подлокотнике дивана, скрестив ноги, и вертел в пальцах пульт от музыкальной системы. Черный маникюр поблескивал в красном свете. Он выглядел расслабленным — слишком расслабленным для человека, который собирается танцевать приват. Но Руи знал: это маска. Под ней — напряжение. Такое же, как у него самого. – Раздевайся, – сказал Хару, не вставая. Голос ровный, будто речь шла о погоде. – Это ты танцуешь, – напомнил Руи, закрывая дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине. – Не я. – Я знаю. – Хару отложил пульт. – Но приватный танец работает лучше, когда зритель готов. Твоя одежда мешает сигналу. – Какому сигналу? – Сигналу восприятия. – Хару наконец поднял на него глаза. Темные, блестящие, в них плясали отблески красных ламп. – Ты должен быть открытым. Физически и ментально. Иначе танец не сработает. Руи усмехнулся. Медленно, демонстративно стянул через голову футболку. Ткань скользнула по коже, и красный свет коснулся его груди, живота, ключиц. Он остался в одних узких брюках, обтягивающих бедра так, что видна каждая линия. Кожа блеснула в красном свете — легкая испарина после смены еще не высохла. – Дальше? – Дальше сядь и смотри. – Хару нажал на пульте. Из колонок, встроенных в стены, полилось что-то тягучее, низкое. Deftones. Sextape. Трек, который Руи знал наизусть до последнего гитарного перебора. Пульсация баса заполнила комнату, заставила воздух вибрировать. Хару встал. Медленно. Плавно. Будто поднимался со дна океана — невесомо, текуче, без единого резкого движения. Он не смотрел на Руи. Смотрел в свое отражение в зеркальном потолке. Или сквозь него. В никуда. Внутрь себя. Первое движение — покачивание бедрами. Едва заметное, почти невидимое, но от него по телу пошла волна. Вторая — руки, поднимающиеся вверх, скользящие по бокам, по груди, по шее. Третье — расстегивание рубашки. Пуговица за пуговицей. Руи смотрел, затаив дыхание. Это было не похоже на то, что Хару делал на сцене. Там он танцевал для зала — держал дистанцию, управлял взглядами, играл с толпой. Здесь он танцевал для одного человека. Для него. И в этом танце не было ничего механического. Хару двигался, как будто музыка проходила сквозь него. Не он подчинялся ритму — ритм подчинялся ему. Каждый жест был одновременно расслабленным и точным. Руки скользили по груди, по животу, по бедрам. Глаза прикрыты. Губы чуть приоткрыты. Руи поймал себя на том, что сжимает подлокотник дивана. Костяшки побелели. Белый лак блеснул. Рубашка упала на пол. Хару остался в одних брюках, низко сидящих на бедрах, открывающих линию таза и темные кружевные родинки на боку. Он подошел ближе. Встал прямо перед Руи, между его разведенных коленей. Расстояние — сантиметр. Тепло от разгоряченной кожи било в лицо. Запах — мята, сладкий парфюм и что-то терпкое, мужское. Руи чувствовал, как его собственное дыхание сбивается. – Теперь ты, – сказал Хару, не открывая глаз. – Танцуй. – Я не… – Танцуй. – Голос тихий, но в нем сталь. – Ты хотел понять. Понимание через действие. Логика. Руи поднялся. Сделал шаг назад, давая себе пространство. Начал двигаться — так, как умел. Плавно, текуче, выверенно. Каждый жест — отрепетированный, идеальный. И тут же услышал: – Неправильно. – Что? – Ты считаешь. – Хару открыл глаза, смотрел в упор. – Я вижу. Твой взгляд уходит внутрь, ты проверяешь каждое движение на правильность. Не надо. Просто… чувствуй. – Я не умею просто чувствовать. – Научись. – Хару шагнул к нему, взял за запястья, прижал ладони к своей груди. Сердце билось ровно. Спокойно. – Видишь? Я не контролирую. Я просто есть. И ты просто будь. Руи стоял, чувствуя под пальцами чужое тепло, чужой пульс. Белые ногти на черной коже. Контраст. Грудь Хару медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Он закрыл глаза. И начал двигаться. Без плана. Без выверенных поз. Просто под музыку. Просто так, как шло от тела. Сначала неуклюже — затекшие мышцы не слушались, движения были угловатыми, резкими. Потом свободнее. Тело вспоминало то, что было до тренировок, до выверенности, до идеальной формы. Просто танец. Просто жизнь. Хару двигался рядом. Синхронно. Не касаясь, но создавая единое поле. Их дыхание сливалось. Их тени на зеркальном потолке сплетались в одну фигуру. Когда Руи открыл глаза, они стояли лицом к лицу. Красный свет. Зеркала. Только двое. – Вот, – сказал Хару. Голос чуть сел, стал ниже. – Теперь ты понял. – Понял что? – Что я не лучше тебя. Я просто другой. – И поэтому тебя любят? – Поэтому я нравлюсь. А любят… – Хару пожал плечом. Движение легкое, почти незаметное. – Любят за то, что я не боюсь быть уязвимым. Руи смотрел на него. На ангельское лицо, на темные глаза, на губы, тронутые блеском. На черный маникюр, лежащий на его плечах. На длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. – А ты не боишься? – спросил он тихо. – Сейчас? – Хару улыбнулся. Тепло. По-настоящему, без игры. – Нет. Сейчас я чувствую только тебя.

***

Поцелуй произошел без сценария. Руи не планировал. Хару не провоцировал. Просто пространство между ними сжалось до нуля, и губы встретились. Горячо. Влажно. Хару пах мятой и чем-то сладким, как летний дождь после зноя. Его губы были мягкими, но настойчивыми — он не ждал, он брал. Руи вцепился в его плечи, притягивая ближе, вжимая в себя так, чтобы не осталось ни миллиметра воздуха. Длинные пряди Руи упали на лицо Хару, смешались с его темными волосами. Белые ногти впились в кожу плеч, оставляя полумесяцы. – Ты… – выдохнул Руи в поцелуй. – Я же ненавижу тебя. – А я тебя. – Хару отстранился на миллиметр. Их губы почти касались, дыхание смешивалось. – Но это не мешает. – Чему не мешает? – Этому. Хару развернул его, толкнул на диван. Руи упал на спину, пружины скрипнули под весом. Он глянул вверх — в зеркальный потолок, где их отражения сплетались в одну фигуру. Хару навис сверху, черный маникюр впился в его бедра через ткань брюк, сжимая, массируя. – Кинк на ягодицы, – сказал Хару, как будто констатировал факт. Голос низкий, почти опасный. – Твой или мой? – Наш, – ответил Руи, потому что логика подсказывала: если оба хотят, разделение не имеет смысла. – Хорошо. Хару стянул с него брюки вместе с бельем одним движением. Ловко. Опытно. Ткань скользнула по ногам, и Руи остался полностью обнаженным в красном полумраке. Воздух комнаты коснулся разгоряченной кожи, и он выдохнул — резко, сквозь зубы. Хару сжал ладонями его ягодицы, провел ногтями — легко, дразняще, не царапая, только обозначая границы. Черные кончики скользили по коже, оставляя за собой дорожки мурашек. – Мягкие, – сказал Хару. Голос с восхищением, как у ценителя, рассматривающего произведение искусства. – И упругие. Я думал, ты железный. – Я не железный. – Руи выгнулся, подаваясь навстречу его ладоням. – Я просто… – Просто что? – Боялся, что если расслаблюсь, то потеряю контроль. – Потеряй. – Хару наклонился, поцеловал его в живот. Губы горячие, влажные. Потом ниже — в изгиб бедра. Потом еще ниже — в внутреннюю сторону бедра, где кожа тоньше, чувствительнее. – Я подержу. Он достал смазку из кармана своих брюк — предусмотрительно, логично. Тюбик блеснул в красном свете, перетекая из пальцев с черным маникюром в пальцы с белым. Руи усмехнулся сквозь дыхание. – Ты пришел подготовленным. – Я всегда готов к неожиданностям. – Хару отступил на шаг, встретился с ним взглядом. В темных глазах — ни тени смущения, только спокойный расчет. И что-то еще. Тлеющее. Опасное. – Но сейчас я готовлю себя. Руи замер. Он ожидал, что Хару подчинится. Что этот ангел с черным маникюром ляжет на спину и раздвинет ноги, как делали все. Но Хару смотрел иначе. В его позе не было подчинения. Было приглашение. Властное. Требовательное. – Смотри, – сказал Хару. Голос низкий, чуть хриплый. Команда. И приманка одновременно. Он расстегнул брюки. Медленно. Пуговица. Молния. Каждый звук — как удар метронома, отсчитывающий секунды до точки невозврата. Потом стянул их вместе с бельем — одним плавным движением бедер, изгибаясь, как кошка. Не торопясь. Зная, что на него смотрят. Зная, что от этого взгляда у Руи перехватывает дыхание. Хару остался полностью обнаженным в красном полумраке. Кожа бледная, почти светящаяся, с легким перламутровым отливом от ламп. Тонкая талия, изгиб бедер, темные кружевные линии родинок на боку и на внутренней стороне бедра. Черный маникюр на фоне бледной кожи — контраст, от которого у Руи пересохло в горле, а ладони взмокли. Хару откинулся на спинку дивана. Запрокинул голову, открывая линию шеи — длинную, хрупкую, с бьющимся под кожей пульсом. Приподнял бедра, раздвинул ноги шире, открываясь полностью. Влажный блеск уже собрался на входе. Тело реагировало раньше, чем до него дотронулись. Руи смотрел, не в силах отвести взгляд. Смотрел, как Хару берет тюбик, как выдавливает смазку на подушечки пальцев — много, щедро, прозрачные капли стекают по черным ногтям, скатываются на запястье, на внутреннюю сторону ладони. Как проводит пальцами по внутренней стороне бедра — сначала легко, дразняще, оставляя влажные дорожки, от которых кожа начинает лосниться в красном свете. – Ты… – выдохнул Руи. Голос сел до хрипа. Он сжал подлокотник дивана так, что побелели костяшки. Белый лак блеснул. – Я готовлюсь, – ответил Хару, не отрывая от него взгляда. – Чтобы ты вошел легко. Чтобы не было больно. Чтобы ты чувствовал только… Он замолчал, потому что первый палец коснулся входа. Медленно. Не торопясь. Круговое движение, смазка, еще круговое. Хару прикусил губу, прикрыл глаза. Но через секунду открыл снова — и смотрел прямо на Руи. Вызов. Обещание. Уязвимость, которую он показывал только здесь, только сейчас, только ему. – Чтобы ты чувствовал только удовольствие, – закончил он. И вошел внутрь. Руи видел всё. Видел, как черный ноготь исчезает в розоватом, как мышцы Хару напрягаются, принимая, как его дыхание сбивается — один резкий выдох, второй. Видел, как Хару двигает пальцем медленно, глубоко, осваиваясь, привыкая. Как его бедра чуть приподнимаются навстречу собственной руке. – Добавляй, – сказал Руи. Не попросил. Приказал. Хару усмехнулся. Но послушался. Второй палец вошел рядом с первым. Хару выгнулся — плавно, текуче, как во время танца, но сейчас это был не танец для зрителей. Это было что-то другое. Личное. Разрушающее все барьеры. – Теперь растягивай, – скомандовал Руи. Голос низкий, почти чужой, не принадлежащий ему самому. Хару развел пальцы в стороны, растягивая себя изнутри. Губы приоткрылись. Ресницы дрогнули. На лбу выступила легкая испарина, и капелька пота скатилась по виску, исчезла за ухом, оставив влажную дорожку. – Было больно? – спросил Руи, чувствуя, как собственный член пульсирует, как хочется сорвать с себя всё и войти. Но он ждал. Дисциплина. Логика. Хару сказал «смотри», и он смотрел. – Терпимо, – ответил Хару. Голос дрогнул, сел на полтона ниже. – Приятно. Но мало. Он добавил третий палец. Теперь движения стали тесными, пальцы с трудом помещались внутри. Хару застонал — тихо, сквозь зубы, но в этом стоне было столько, что у Руи потемнело в глазах. Черные ногти двигались в нем — входили, выходили, растягивали, готовили. Смазка блестела на бедрах, на пальцах, на внутренней стороне ног. Влажно. Горячо. Невыносимо. – Хочешь помочь? – спросил Хару. Глаза полуприкрыты, но взгляд — острый, цепкий, прожигающий. Руи кивнул. Шагнул вперед, опустился на колени между его разведенных ног. Теперь расстояние — ладонь. Он чувствовал жар, исходящий от разгоряченной кожи. Чувствовал запах — смазка с привкусом ванили, пот, что-то сладкое, личное, принадлежащее только Хару. Он положил ладонь поверх руки Хару. Белый лак на черном. Чужое тепло под пальцами. Надавливал своей ладонью на чужую. его пальцы своими. – Да, – выдохнул он. – Так. Сильнее. Хару двигал пальцами внутри себя, растягивая, разминая, находя угол, от которого сам же начинал дрожать. Нашел. Ту самую точку. Ударил в нее раз за разом — ритмично, настойчиво, и застонал — громко, уже не сдерживаясь. Голос отразился от зеркального потолка, вернулся многократным эхом. Руи чувствовал, как мышцы Хару сжимаются, как бедра Хару сильнее надавливают на бедра старшего, как его собственное тело кричит о разрядке. – Ох, – выдохнул Хару, когда добавил четвертый палец. – Хватит. Я готов. Входи. Пожалуйста. Кинк на мольбы сработал мгновенно. Хару убрал пальцы. Руки сорвал с себя брюки — торопливо, путаясь в ткани и выползая из-под тела Хару хоть на сколько-нибудь. Надел презерватив — руки дрожали, но он справился. Смазал себя щедро, глядя, как Хару смотрит на него. Ждет. Доверяет. Хочет. Навис сверху. Оперся локтями по бокам от его головы, заключив в клетку из рук. Посмотрел в глаза — темные, влажные, расширенные, беззащитные. – Смотри на меня, – сказал Руи, повторяя его же слова. – Когда буду входить, смотри. Хару посмотрел. Руи вошел медленно. Дюйм за дюймом. Чувствовал, как тугие мышцы раскрываются под напором, как жар обволакивает, как Хару задерживает дыхание — а потом выдыхает долго, шумно, с тихим всхлипом в конце. – Всё, – прошептал Хару. – Весь. Я чувствую тебя всего. Руи замер на секунду, давая привыкнуть. Чувствовал, как пульсирует внутри него, как мышцы сжимаются и расслабляются, принимая, приглашая. – Теперь двигайся, – попросил Хару. Шепотом. Почти беззвучно. Только губы шевельнулись. Руи начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — до конца, до упора. Хару насаживался сильнее, обхватив его бедрами, сжимая чужие. Черные ногти царапали плечи, оставляя алые полосы, которые будут гореть до утра. Руи шипел от смеси боли и удовольствия, но не останавливался. Он смотрел на лицо под собой. Ангельское, искаженное наслаждением. Губы приоткрыты, глаза закатились, но он помнил — смотри. И смотрел. В расширенные зрачки, в бисеринки пота на висках, в родинку под ключицей, которую хотелось поцеловать. Руи наклонился, лизнул эту родинку. Языком провел по солоноватой коже. Хару вздрогнул, сжался вокруг него, и Руи застонал — громко, не сдерживаясь. – Еще, – прошептал Хару. – Пожалуйста, еще. Не останавливайся. Руи ускорился. Ритм сбился, стал жестче, глубже. Диван скрипел в такт. Зеркальный потолок отражал их — сплетенных, мокрых, живых. Белые ногти впились в плечи Хару. Черные — в спину Руи. – Я сейчас, – выдохнул Хару. – Я… – Смотри, – повторил Руи. Хару посмотрел. В тот самый момент, когда волна накрыла. Он кончил с тихим, протяжным стоном, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг члена Руи так сильно, что тот не выдержал. Рванул вперед, входя в последний раз, и кончил следом — глубоко, заполняя, чувствуя, как пульсирует внутри чужое тело, как Хару дрожит над ним, как его пальцы гладят мокрую спину. Долго лежали молча. Только дыхание — тяжелое, прерывистое. Гул кондиционера. Тихий треск иглы на пластинке, которая давно закончилась, но никто не подошел ее перевернуть. Потом Хару отстранился. Руи убрал презерватив, завязал, протянул Хару — тот кинул его в урну, не глядя. Лег рядом, положил голову на плечо Руи. Черные ногти легли на его грудь, выстукивая бессознательный ритм. – Ну что, – спросил он тихо. – Теперь понял? – Понял, – ответил Руи, глядя в потолок. Зеркала отражали их — уставших, разбитых, но почему-то живых. – Ты сводишь с ума не потому, что лучше танцуешь. – А потому что? – Потому что ты настоящий. И это… заразительно. Хару усмехнулся. Уткнулся носом в его плечо. – А ты? – А я? – Ты тоже настоящий. Просто прячешься за белым лаком и острыми ногтями. Руи повернул голову, посмотрел на него. Вблизи Хару выглядел еще моложе. И уязвимее. Без маски, без игры, без просчитанных движений. – Может быть, – сказал он. – Но сегодня я не прятался. – Нет. – Хару поцеловал его в плечо. Губы горячие, сухие. – Сегодня ты был самим собой. И это было красиво. – Не начинай. – Руи отвернулся, но без злости. Только чтобы скрыть улыбку. – Я все еще тебя ненавижу. – А я тебя. – Хару улыбнулся в его плечо. – Но ненависть, как выяснилось, не мешает хотеть. – И что с этим делать? – Не знаю. – Хару пожал плечами. – Может, повторить. Для чистоты эксперимента. Руи помолчал. Потом усмехнулся. – Эксперимент требует повторяемости результатов. Это логично. – Вот именно. Они лежали в красном полумраке, слушая, как игла на вертушке давно сошла с пластинки и теперь шипит белым шумом. И не говорили больше ничего. Потому что всё уже было сказано. Без слов. Без формул. Просто кожей, дыханием, близостью. В дверь постучали. Три раза. Коротко. Голос Хёна: – Вы там живы? – Живы, – ответил Руи, не двигаясь. – Через десять минут общая планерка. Не опаздывайте. – Хорошо. Шаги удалились. Хару приподнялся на локте, посмотрел на Руи. – Планерка. Надо идти. – Иди. Я догоню. Хару кивнул, встал, начал одеваться. Черный маникюр мелькал в красном свете — пуговицы, молния, ремень. Руи смотрел на него и думал о том, что ненависть — это просто непонятое желание. А желание — это просто форма уважения. Он не сказал этого вслух. Не время. Не место. Но когда Хару, уже одетый, остановился в дверях и обернулся, Руи поймал его взгляд. И кивнул. Один раз. Коротко. Достаточно. Хару улыбнулся и вышел. А Руи остался лежать на диване, чувствуя, как внутри что-то меняется. Что-то, что он не мог просчитать. Не мог объяснить. И впервые за долгое время — не хотел.

***

Планерка прошла как обычно. Хён раздал указания: новые графики, замена в расписании на следующей неделе, проверка звука. Умути красил ногти прямо за столом — на этот раз в глубокий синий, не слушая ни слова. Хару сидел напротив Руи, и их взгляды встречались чаще, чем требовалось для простого соседства. После планерки, в коридоре, Руи поймал его за локоть. – Сегодня после смены. – Не вопрос. Утверждение. Хару остановился, посмотрел на него. Темные глаза блестели. – Что после смены? – Повтор. – Руи смотрел прямо, не отводя взгляда. – Эксперимент требует верификации. Хару усмехнулся. Склонил голову набок, рассматривая его. – А если я откажусь? – Не откажешься. – Почему? – Потому что ты тоже хочешь. – Руи коснулся его руки. Белый лак на черном маникюре. Контраст. Притяжение. – И потому что ненависть не отменяет притяжения. Это закон физики. Хару смотрел на него долго. Секунд десять. Может, двадцать. Потом кивнул. – Хорошо. После смены. Моя гримерка. – Договорились. Они разошлись в разные стороны. Руи шел по коридору, чувствуя, как внутри пульсирует что-то новое. Не злость. Не ненависть. Не желание. Что-то, чему он пока не знал названия. Но это было неважно. Главное — формула работала. И он собирался проверить её ещё не раз. Белый лак блеснул под светом лампы. Эксперимент продолжался.

***