Гемофаг

Прежде, чем она заговорила об этом, они провели вместе почти месяц — много тягучих, долгих, ленивых, пропитанных морем и солнцем дней. Это и не должно было случилось сразу. Точно не в первый день и даже не в первую неделю после её приезда. Все это время они говорили на языке тел. Но когда она заговорила, он понял, что его девушка думала об этом давно. Наверное, ещё в Азкабане, когда подходила к его камере. А может, ещё раньше — в Каире, когда их связь была слишком токсичной, чтобы называться отношениями. Они сидели на берегу — там, где мелкая галька сменялась тёмным песком, и где он впервые обернулся на хлопок аппарации и увидел её. Тихий вечер, один из тех, когда море становится плоским, как стекло, а небо окрашивается в немыслимые оттенки розового и сиреневого. Гермиона сидела, обхватив колени руками, и смотрела на горизонт. Драко лежал рядом, закинув руки за голову, и смотрел на неё. — Драко, — сказала она вдруг. — М… да? — Мы ведь никогда не были на свидании. Он приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. — Продолжай. Она не смотрела на него, и он заметил, как кончики её ушей начали розоветь. Гермиона слегка ухватилась за кончик наспех заплетенной косы. Потянула слегка. Она нервничала, и Драко старался не помешать ей высказаться. — У нас вообще всё… не как у нормальной пары. Сначала ты был вампиром и моим похитителем. Потом мы прятались от авроров. Потом тебя посадили в Азкабан. Потом я тебя хоронила каждый день в течение года и никак не могла попрощаться. Потом мы устроили побег. Потом ты восстанавливался, а я ждала. И вот мы здесь, но мы так и не сходили никуда вместе. Не было ничего нормального. Ни первого свидания, ни прогулки, ни… — Она запнулась. — Ни первого поцелуя. Такого, как полагается. С конфетами, с цветами, с дурацким волнением в животе. С тем, чтобы ты спросил: «Можно тебя поцеловать?», а я бы сказала: «Да», и ты бы наклонился, и это было бы… впервые. По-настоящему впервые. А не как тогда, в Каире, когда ты укусил меня и всё понеслось куда-то... Нет. Я не хочу сказать, что не туда… просто… Она всё больше путалась в словах и всё больше смущалась. Гермиона Грейнджер — самая умная волшебница своего поколения, автор десятка научных работ и законопроектов, — сейчас выглядела как четверокурсница, которая пытается объяснить, почему ей так важно получить приглашение на Святочный бал. Драко смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается нежность — такая острая, что почти больно. — Я хочу начать с чистого листа, — выпалила она наконец. — Мы ведь правда начинаем, да? Всё заново. Без проклятий, без тюрем, без всего этого ужаса. Просто ты и я. И я хочу… я хочу, чтобы у нас было первое свидание. Глупое желание, да? Понимаю ведь, что ты тут и никакого свидания у нас быть не может… Чего я вообще прицепилась к этому свиданию?! Мне ведь и так хорошо с тобой. Она наконец устала, перейдя в режим спора с самой собой, резко повернулась к нему. Щёки горели, глаза блестели — то ли от смущения, то ли от заходящего солнца. Драко сел. Медленно, не сводя с неё глаз. Потом подался вперёд. — Грейнджер, — произнёс он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно, — пойдёшь со мной на свидание? Он наклонялся всё ближе, и кончики их носов почти соприкасались. Его голос понизился до шёпота — интимного, заговорщицкого, словно он делился с ней каким-то неприличным секретом. — Д-да, — выдохнула она. — Тогда я за тобой зайду. Скажем, в субботу. В семь вечера. Форма одежды — парадная. Цветы будут. — Откуда здесь цветы? — она невольно улыбнулась. — Ты выращиваешь розы между скал? — Это мой секрет, — он чуть отстранился, и в его глазах заплясали бесенята. — Но ты не представляешь, на что я готов пойти, чтобы впечатлить свою девушку. — Я твоя девушка? — она приподняла бровь. — Ну, после субботы, надеюсь, станешь ею официально. Если свидание пройдёт хорошо. — А если нет? — Тогда я залезу на маяк и сброшусь вниз. — Черт, Малфой! — Шучу, — он усмехнулся и вдруг посерьёзнел. — Я не шучу насчёт свидания. Ты права. У нас никогда не было нормального начала. Мы начали с крови, страха и побега. Я хочу дать тебе что-то другое. Что-то, что ты заслужила. Так что, Грейнджер… — Он снова наклонился, и теперь его губы почти касались её уха. — Суббота. Семь вечера. Будь готова. Она кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он запомнил. Драко запомнил её слова, смущение, желание начать всё заново. И начал готовиться. … В субботу, ровно в семь, Гермиона стояла у подножия маяка. Она ожидала увидеть Драко на берегу — там, где он обычно встречал её, засунув руки в карманы и делая вид, что просто гулял мимо. Малфой просыпался раньше и часто уходил гулять, зная, что она вскоре присоединится. Но сейчас берег был пуст. Сердце кольнуло тревогой — прежде чем она успела напомнить себе, что бояться больше нечего. Он жив. Он здесь. Он не мог исчезнуть. — Поппи? — нерешительно позвала она, возвращаясь к домику. Эльфийка возникла на пороге с таким заговорщицким видом, что Гермиона сразу поняла: что-то происходит. — Мисс пришла! Как хорошо! Мастер Драко просил передать, чтобы мисс поднялась на маяк. Он ждёт мисс там. — На маяк? — Гермиона нахмурилась. — Но он же заброшен. Там темно, и лестница… Она думала, что он встретит ее у маяка. И они… дальше Гермиона не додумала на самом деле, потому что слишком волновалась. А ведь действительно – куда кроме маяка, Драко мог ее отвести? — Мисс должна просто подняться, — перебила Поппи, и в её огромных глазах блеснуло что-то очень похожее на гордость. — Мастер Драко всё подготовил. Идите, мисс. Он ждёт. Гермиона хотела задать ещё пару вопросов, но Поппи уже испарилась, оставив после себя только лёгкий хлопок и запах выпечки. Пришлось подчиниться. Она снова подошла к подножию маяка, чувствуя себя слегка глупо. Тяжёлая дубовая дверь, обычно запертая, была приоткрыта. Изнутри тянуло сквозняком и, кажется, воском и свежестью, как после хорошей уборки. Она толкнула дверь и вошла. Винтовая лестница, которая ещё месяц назад выглядела так, будто готова обрушиться от любого прикосновения, теперь была чистой и устойчивой. Перила больше не шатались. На стенах через равные промежутки горели крошечные магические светильники — не факелы, а именно светильники, мягкие, золотистые, разливающие ровный, уютный свет. Гермиона поднималась медленно, проводя ладонью по отполированному дереву перил, и с каждым шагом удивление росло. Он сделал это. Драко, который ещё несколько месяцев назад не мог пройти по берегу без одышки, починил маяк. Похоже, даже почти не используя магию. Хотя Репаро входит в список разрешенных заклинаний. Она вышла на галерею — и замерла. Застеклённая комната фонаря, та, где пылилась старая линза Френеля, преобразилась. Огромная линза — очищенная до блеска, сияющая в свете десятков свечей, — медленно вращалась, отбрасывая на стены причудливые узоры из света и тени. В центре комнаты, прямо под куполом, был накрыт столик на двоих. Белая скатерть, два прибора, бокалы, бутылка вина. И свечи — повсюду свечи, живые, восковые, пахнущие мёдом и летом. У столика стоял Драко. В тёмно-синей мантии, которую она никогда раньше не видела. Волосы, всё ещё влажные после душа, были зачёсаны назад. На лице играла мальчишеская ухмылка — довольная, немного гордая, но уже без тени прежнего высокомерия. Он ждал её реакции. — Ты… — начала она и замолчала, не находя слов. — Я, — согласился он. — Добрый вечер, Грейнджер. Гермиона готовилась к этому вечеру так, как не готовилась, наверное, ни к одному экзамену в Хогвартсе. Поппи, узнав о свидании, пришла в такой восторг, что едва не лопнула от усердия. Раздобыла где-то платье — тёмно-бордовое, глубокого винного оттенка, с длинным рукавом и открытыми плечами. Сама Гермиона никогда бы не выбрала такой цвет и фасон — казавшиеся ей слишком вызывающими, слишком... обязывающими. Но Поппи настояла. И теперь, глядя на своё отражение в старом, мутноватом зеркале, она с удивлением понимала, что эльфийка была права. Бордовый оттенял её кожу, делал глаза глубже, а волосы — она впервые за долгое время не стала собирать их в пучок или небрежную косу, а оставила распущенными, лишь заколов одну прядь у виска, — волосы теперь казались не просто каштановыми, а переливались тёплой медью в свете свечей. Подвела глаза — совсем чуть-чуть, только чтобы подчеркнуть разрез, — и тронула губы блеском. Никакой тяжёлой косметики, никакой броской роскоши. Только лёгкое сияние, которое делало её похожей на саму себя — но ту версию себя, которая наконец-то позволила себе быть красивой. Малфой медленно, очень медленно обвёл её взглядом — от макушки до самых кончиков туфель, которые Поппи тоже где-то раздобыла, хотя почему где-то, смоталась, наверное, к Нарциссе — и шумно выдохнул. — Знаешь, Грейнджер, — произнёс он наконец, в его голосе прорезалась хрипотца, — я вообще-то основательно проголодался, пока ждал тебя тут. — Он шагнул к ней ближе и взял её за руку, поднося к губам. — Оказывается, аппетит может сменить направление. Ты выглядишь как десерт, к которому срочно хочется приступить. Гермиона почувствовала, как щёки заливает румянец — кажется, он стал её вечным спутником рядом с этим человеком. — Ты невыносим, — сказала она, но голос предательски дрогнул. — Я в курсе. — Ты починил маяк. — Это был не вопрос. — Я починил маяк, — подтвердил он. — Ну, почти. Линза всё ещё не работает как положено — для настоящего луча нужен мощный источник света, а не свечи. Но вращающийся механизм восстановил. И газовый светильник тоже. Хочешь посмотреть? Он протянул ей руку. Девушка вложила свою ладонь в его, чувствуя, как мужские пальцы сжимаются — крепко, уверенно, тепло. — Ты поэтому пропадал все последние недели? Думала, у тебя срочные заказы от Снейпа, а ты… — А я тайком таскал сюда инструменты и ругался с проржавевшими шестернями, — он усмехнулся. — Боялся, что Поппи меня выдаст. Пришлось подкупить её обещанием самостоятельно испечь твой любимый пирог. — Ты не умеешь печь. — Я учусь. Она совсем немного… помогала. Мне хотелось тебя порадовать. Гермиона покачала головой, всё ещё не в силах поверить. Драко приблизился. — Мне показалось, что в последнее время я радовал тебя… немного однообразно. Щеки девушки тут же зарумянились, и Малфой был чертовски собой доволен. Ради этого румянца он был готов выглядеть озабоченным идиотом и сыпать намеками на секс каждые пять минут. Гермиона подошла к столику и провела пальцами по скатерти. Настоящий лён. Настоящее серебро. — Поппи помогла с сервировкой, — сказал он, будто прочитав её мысли. — Но меню я составлял сам. Никакой жидкой каши. Никаких консервов. Только то, что ты любишь. — Откуда ты знаешь, что я люблю? — она подняла на него глаза. — Грейнджер, — он шагнул к ней ближе, — я провёл с тобой неделю в постели, а до этого — почти год в твоей голове. Я знаю, что ты любишь. Знаю, как ты пьёшь чай и как ты закатываешь глаза, когда я пытаюсь шутить. Знаю, что ты не любишь брокколи, но ешь из вежливости. Я знаю тебя, Гермиона, изучил достаточно хорошо. Наверное, лучше, чем кого-либо ещё. Потому что раньше… мне не особенно интересно было изучать. Она моргнула. Гермиона. Не Грейнджер. Точнее. Один раз все-таки Грейнджер, но потом, по мере роста откровенности… Он назвал её по имени — и это прозвучало как самое естественное, самое правильное слово в мире. — Ты назвал меня Гермионой, — безжалостно указала она. — Да, — он не отвёл взгляд и ухмыльнулся. — Надеюсь, ты не против, Грейнджер? — Нет, — она улыбнулась. — Совсем нет. Малфой отодвинул для неё стул — старый, венский, с потрескавшейся краской, но бережно восстановленный и застеленный подушкой. Она села, и он сел напротив. Линза за его спиной медленно вращалась, отбрасывая на его лицо плывущие блики. Свет десятков свечей, преломляясь в стеклянных гранях, скользил по его скулам, заставляя серые глаза вспыхивать золотом. Они ели молча первые несколько минут — не потому, что нечего было сказать, а потому, что еда действительно оказалась великолепной. Запечённая рыба с травами, молодой картофель, лёгкий салат — всё было просто, но изысканно, в той особой, фирменно малфоевской манере, которая, как ни странно, не зависела от количества денег. Просто в их семье умели наслаждаться. А еда — одно из самых простых и доступных удовольствий. — Ты серьёзно сам это приготовил? — спросила Гермиона, откладывая вилку. — Поппи консультировала, говорил же, — признался Драко. — Но руками — я. Она сказала, что, если я испорчу рыбу, она уволится. Так что у меня была мощная мотивация. — Ты боишься увольнения эльфийки? — Не хочу ее опять разочаровывать... Ты не видела, как она на меня смотрела, когда я три дня здесь не вставал с кресла. Гермиона вздохнула. Они говорили обо всём. О его успехах в зельеварении — Снейп, оказывается, уже трижды присылал заказы и даже один раз написал «сносно» на отчёте, что в переводе со снейповского означало «превосходно». О её работе — Гермиона всё ещё официально числилась в трауре и не выходила на службу, но уже подумывала о том, чтобы заняться частными исследованиями. О книге, которую он читал — маггловском романе, который она когда-то любила, а он теперь открывал для себя. О чайках, которые повадились воровать еду у Поппи, и о том, как эльфийка объявила им войну. Это был лёгкий, почти невесомый разговор — но под ним, как подводное течение, ощущалось что-то более глубокое. Что-то, о чём они пока не говорили. Когда с основными блюдами было покончено и Драко разлил по бокалам остатки вина, Гермиона вдруг полезла в карман мантии и достала конверт. Плотный пергамент, фамильная печать Малфоев — сломанная, но всё ещё узнаваемая. — Это от Нарциссы, — сказала она, протягивая письмо. — Она просила передать, когда я поеду к тебе. Я не читала, честное слово. Драко взял конверт. Его пальцы чуть дрогнули, коснувшись печати. Он долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Гермиону. — Прочту позже, — сказал он и отложил письмо в сторону. — Сегодня… сегодня хочу быть только с тобой. Мама поймёт. Гермиона кивнула. Она не настаивала. Драко откинулся на спинку стула и посмотрел на неё. Свечи догорали, отбрасывая на его лицо дрожащие тени. Линза за спиной медленно вращалась, и свет скользил по стенам, создавая ощущение, что они парят в каком-то ирреальном, заколдованном пространстве. Между мирами. Между прошлым и будущим. — Гермиона, — произнёс он наконец. Девушка подняла глаза. Слишком быстро, реагируя на свое имя в его исполнении слишком уж… бурно. Но ничего не могла с собой поделать. — Хочу задать тебе один вопрос. Серьёзно. Без шуток, без сарказма, без этого всего. — Он обвёл рукой пространство. — Просто… вопрос. — Я слушаю, — она отставила бокал и сложила руки на коленях. Он помолчал. Гермиона видела, как он подбирает слова — так тщательно, так осторожно, словно каждое из них могло ранить. — Ты понимаешь, что это такое? — спросил он наконец. — Это место. Этот маяк. Этот остров. Это не просто убежище. Это… конец. Тупик. Богом и дьяволом забытый клочок земли, на котором ничего нет, кроме скал, чаек и одного проклятого убийцы, который официально мёртв. Я не могу уехать отсюда. Не могу колдовать в полную силу. Не могу появиться в магическом мире. Даже в маггловскую деревню спуститься не могу без риска. Ну пока по крайней мере. Может, позже, когда все уляжется… Я здесь заперт, Грейнджер. Навсегда. Может быть, когда-нибудь что-то изменится, но сейчас это так. И я понимаю, если ты не захочешь оставаться здесь. Если ты не захочешь оставаться со мной. Она открыла рот, чтобы ответить, но он поднял руку, останавливая её. — Подожди. Дай договорить. Обещал себе, что скажу это. — Он глубоко вздохнул. — Я Пожиратель смерти. Бывший, но от этого не легче. Я убил человека. Пил твою кровь, потому что без неё гнил заживо. Запер тебя в подземелье в Каире и сделал своей пленницей. Не спрашивал, чего ты хочешь. Я просто брал. Всегда. И ты простила меня — или, по крайней мере, говоришь, что простила, — но я не уверен, что заслуживаю этого. Я не уверен, что ты до конца понимаешь, на что соглашаешься. Остаться здесь — значит разделить мою тюрьму. Мою добровольную тюрьму, но всё же тюрьму. Ты молодая, умная, красивая, у тебя вся жизнь впереди, а я предлагаю тебе… что? Маяк? Чай с чайками? Общество человека, который даже не может выйти с тобой в ресторан? Он замолчал. Его пальцы нервно крутили ножку бокала. — Я просто хочу, чтобы ты знала, — закончил он тише. — Что у тебя есть выбор. Что я не держу тебя. Что если ты решишь уехать — я пойму. Не хочу, чтобы ты оставалась из жалости. Или из чувства долга. Или потому, что когда-то пообещала мне, что я не останусь один. Я справлюсь. Я привык. А ты… заслуживаешь большего. Намного большего. Тишина повисла в комнате. Линза сделала полный оборот. Свеча на столе затрещала. Гермиона смотрела на него, но Драко не мог расшифровать ее взгляд. — Ты закончил? — спросила она спокойно. — В целом да. — Тогда слушай. — Она подалась вперёд и взяла его руку в свою. Пальцы были холодными — несмотря на всё тепло, которое вернулось в его тело, в минуты волнения он всё ещё мёрз. — Ты прав, Драко. Это место — не Лондон. Не Хогсмид. Не Париж. Здесь нет ресторанов и нет театров. Здесь даже нормального водопровода нет, а чтобы принять ванну, нужно за час предупреждать Поппи. Это не та жизнь, о которой я мечтала в детстве. И ты прав в том, что ты сделал. Ты был Пожирателем. Ты убил человека. Ты держал меня в плену. Ты пил мою кровь. Всё это правда. Он отвёл глаза, но она сжала его пальцы сильнее. — Посмотри на меня, — потребовала она. — Посмотри на меня, Драко. — Но есть и другая правда, — продолжала она, когда он подчинился. — Ты спас меня от Эйвери в Норвегии. Ты пошёл на Поцелуй, чтобы проклятие не перекинулось на Нарциссу. Ты рисковал всем, чтобы я была в безопасности. Ты умирал не один раз — и возвращался каждый раз. Ты варишь зелья для Снейпа и читаешь Джейн Остин, потому что я когда-то сказала, что люблю её. Ты починил этот чёртов маяк, хотя мог бы просто сидеть в кресле и ждать, пока я приеду. Ты не чудовище, Драко. Ты человек. Живой. Настоящий. Я вижу, как ты стараешься… Жить, а не существовать. И я… Она запнулась. — Я никуда не собираюсь, — закончила Гермиона твёрдо. — Не из жалости. Не из чувства долга. А потому что хочу быть здесь. С тобой. На этом богом и дьяволом забытом клочке земли, который ты называешь тупиком, а я надеюсь когда-то назвать домом. Мне не нужны рестораны и театры. Мне нужен ты. Он молчал. Просто смотрел на неё — и молчал. Она видела, как в его глазах что-то ломается. Старое, тёмное, что он таскал в себе годами. Стена, которую Малфой построил ещё в Мэноре, укреплял в Каире и довел почти до совершенства в Азкабане, — сейчас она дала трещину и осыпалась. К ее ногам. — Ты правда этого хочешь? — спросил он тихо. Гермиона видела, как дёрнулся его кадык — раз, другой. — Остаться? Здесь? Со мной? — Правда. Я, похоже, не очень умею жалеть, Малфой. Ты, возможно, и сам заметил. Я умею только спасать, и то — плохо. Он тихо рассмеялся — выдохнул, скорее. Потом поднёс её руку к своим губам и поцеловал — долго, благоговейно. — У меня тоже бывают сомнения, — добавила она, когда Малфой отпустил её ладонь. — Не знаю, что будет дальше. Как мы легализуем твоё положение. Сможем ли мы когда-нибудь выйти из этого убежища. Будут ли у нас дети, и, если да — как мы объясним им, что их отец официально мёртв. Не знаю ответов на эти вопросы. Но я знаю, что хочу искать их вместе с тобой. А не где-то ещё. В серых глазах отражался свет свечей. — Дети? — переспросил он хрипло. — Ты сказала «дети»? — Сказала, — она чуть покраснела, но не отвела взгляд. — А что? Я уже говорила об этом, прежде чем… Прежде чем он жестоко отверг ее. Наговорил мерзостей. А Грейнджер… Смелая, отчаянная гриффиндорка, его Грейнджер взяла и заговорила об этом снова, будто не боялась очередного ножа в сердце. — Ничего. Просто… — он покачал головой. — Я даже не позволял себе думать об этом. О будущем. О детях. О том, что у меня вообще может быть что-то, кроме этого убежища и этого маяка. А ты все равно думаешь. — Кто-то же должен, — она вскинула подбородок, приобретая такой чопорный вид, что ему захотелось рассмеяться. Драко встал, обошёл стол и опустился перед ней на одно колено. Гермиона замерла. Её сердце пропустило удар. — Гермиона, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Я не могу встать перед тобой на одно колено в каком-то более подходящем месте. Не могу обещать тебе нормальную жизнь — пока не могу. Но я могу обещать тебе, что до конца своих дней буду варить тебе кофе по утрам и чинить маяк, когда он сломается. Что буду читать все книги, которые ты мне посоветуешь. Научусь печь твой любимый пирог, даже если Поппи убьёт меня за это. И пообещать, что больше никогда — никогда — не заставлю тебя чувствовать себя пленницей. Что ты всегда будешь свободна. Даже если решишь уйти — я готов тебя отпустить. Но если ты останешься… Он замолчал, подбирая слова. — Если ты останешься, — повторил он, — буду самым счастливым фальшивым покойником на всём чёртовом Гебридском архипелаге. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Опять. Она плакала слишком часто в последнее время — но это были хорошие слёзы. Правильные. — Ты невозможен, — сказала она, шмыгая носом. — Делаешь предложение, стоя на колене, и даже не просишь выйти за тебя. — Кто говорит о предложении замужества? Малфой выдерживает паузу и смеется, видя, как она напрягается. — Спокойно, Грейнджер. У тебя палочка все-таки, не спеши проклинать. Предложение у нас есть в программе. Но я хочу… по-нормальному. С кольцом и все такое. — Где ты возьмешь кольцо? — немного раздраженно ответила девушка, все еще переваривая дурацкую выходку. — Моя забота, — он широко улыбнулся. — Пока я говорю тебе, что я чувствую. А ты точно хочешь остаться? Решение за тобой. Она положила ладони на его лицо, чувствуя, какие тёплые у него скулы, какая лёгкая щетина колет пальцы. — Драко Малфой, — произнесла она медленно. — Я уже приняла решение. В тот день, когда привезла тебе палочку. В тот день, когда осталась в твоей постели на неделю. В тот день, когда впервые сказала тебе, что ты не останешься один. Я остаюсь. Навсегда. И если ты когда-нибудь захочешь спросить меня о замужестве — я, скорее всего, скажу «да». Но для этого тебе придётся все-таки спросить. Он усмехнулся и поцеловал её ладонь. — Я запомнил, — сказал он. — Когда у меня будет кольцо. И когда мы придумаем, как сделать тебя миссис Малфой, не раскрыв моего инкогнито. — Значит, план у нас есть. — План у нас есть, — согласился он, поднимаясь с колена и притягивая её к себе. … Они спустились в сторожевой домик, всё ещё держась за руки, всё ещё переполненные тем особенным, искрящимся теплом, которое бывает только после идеально проведённого вечера. Поппи, едва увидев их лица, понимающе хмыкнула и удалилась в свою каморку, объявив, что её «совершенно нет дома и не будет до утра». Они остались одни. В камине ещё теплились угли. За окном шумело море. Гермиона вдруг поняла, что ей страшно. Не так, как страшно перед битвой или перед судом, — иначе. Так страшно бывает перед чем-то, чего ты очень хочешь, но никогда раньше не делал. Например, нырнуть в ласковое, но незнакомое пока море. Драко сидел на краю кровати, расстёгивая манжету. Она стояла в дверях и смотрела на него. Он поднял глаза. — Что? — спросил он. — Привидение увидела? — Нет, я… — она запнулась. — Прекрати!.. Я хотела кое-что сделать. Кое-что, о чём думала уже давно. Точнее, не то, чтобы давно. Не думай, что я об этом постоянно думаю. Я совсем не думаю о таком постоянно. Просто… — Грейнджер, — Малфой отложил манжету и посмотрел на неё внимательно. — Ты сейчас сама себя закопаешь в словах. Дыши. Она глубоко вдохнула. — Ты делал это для меня. Много раз. И я хочу… хочу сделать это для тебя. Не из чувства долга. Не потому, что «ты мне, а я тебе». Просто сама хочу. Давно не могла решиться, а теперь думаю — не стоит с этим тянуть, потому что… Малфой смотрел на неё сперва непонимающе — на то, как она переминается с ноги на ногу, как теребит край рукава, как отводит глаза, хотя обычно всегда смотрела прямо. Она только что сказала «ты делал это для меня» — и покраснела до корней волос. Из всего, что он делал для неё в постели, только одно никогда не получало ответного жеста. Он знал это. Она знала, что он знает. И всё равно мялась на пороге, как первокурсница перед первым уроком полётов. Драко сложил два и два быстрее, чем она успела договорить. — Потому что меня могут опять решить казнить, а ты так мне и не отсосёшь? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали бесенята, которых она уже успела полюбить. Но которые всегда ее смущали до розовых ушей. Показать цитируемый текст — Все-таки я умер? — прошептал он хрипло. — Потому что если это смерть, то я согласен умирать так каждый день. — Ты не умер, — она улыбнулась. — Ты кончил. И, судя по звукам, очень громко. Боюсь, Поппи теперь точно знает, чем мы тут занимаемся. — Грейнджер, боюсь тебя разочаровывать, но, скорее всего, она догадывается, чем, — он всё ещё дышал тяжело, но улыбался, сыто, довольно. — А что касается громкости… Тут все равно никого нет. Но даже если бы и были, мне плевать. Пусть весь остров знает. Пусть чайки разносят эту новость по всем Гебридам. У меня только что был лучший минет в истории человечества, и я не намерен это скрывать. — Ты преувеличиваешь, — девушка смущенно улыбнулась. — Нисколько. — притянул её к себе и поцеловал — долго, жадно, не обращая внимания на привкус. — Это было... не знаю, как описать. Как будто я рассыпался и собрался заново. Как будто ты выпила меня до дна, а потом вдохнула обратно. Как будто я взорвался и родился заново. Вот так. — Сверхновая, — сказала она задумчиво. — Ты был похож на сверхновую. Сжался в точку, а потом — взрыв. Я даже испугалась немного. — Не ожидал, что будет так мощно. Обычно я лучше контролирую. Но с тобой... — он покачал головой. — С тобой не хочу контролировать. Ты единственная, с кем я могу просто отпустить, Грейнджер. Она устроилась рядом, положив голову ему на плечо, и почувствовала, как его рука обвивает талию. Сердце всё ещё колотилось — но теперь ровнее, спокойнее, как море после шторма. — Рада, что ты отпустил, — сказала она тихо. — Я так и хотела. Правда. Это было... красиво. — Красиво? — он хмыкнул. — Мужской оргазм? — Когда произносишь или выкрикиваешь мое имя, это всегда красиво. Мне нравится. Малфой повернул голову и поцеловал её в висок. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я, кажется, ещё никогда не говорил это так. Не в ответ, не между прочим. Просто люблю тебя. И это не потому, что у меня только что был лучший оргазм в жизни. Это потому, что ты здесь. Со мной. И я наконец могу это сказать. Гермиона приподнялась и посмотрела на него. Его глаза были серьёзными, ясными, без привычной ироничной дымки. Он не шутил. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И я хочу быть с тобой. Всегда. Он притянул её к себе и уткнулся носом в её волосы. Несколько минут они лежали молча. Дыхание выравнивалось, сердцебиение замедлялось, и где-то на границе сна и яви Гермиона снова заговорила. — Знаешь, я ведь изучила всё, что смогла найти о Поцелуе. Пока ты был… там. Пыталась понять. Мне нужно было понять. Его пальцы на мгновение замерли на её плече, но он ничего не сказал. Она продолжила: — Дементор выпивает душу. Это аксиома. Никто не возвращается. Никто не восстанавливается. И всё же ты здесь. — Она повернула голову, чтобы видеть его лицо. — У меня есть теория. — У тебя всегда есть теория, Грейнджер, — отозвался он, но голос прозвучал мягче, чем обычно. — Выкладывай. — Твоя душа была… заражена. Проклятие пропитало её насквозь, смешалось с ней. Гемофаг не был отдельной сущностью — он был частью тебя. Но после ритуала, после того как проклятие заперли, оно стало… более чужеродным. Более отделимым. — Она помолчала, подбирая слова. — Мне кажется, дементор попробовал твою душу — и не смог её проглотить. Драко издал короткий, сухой смешок. — То есть ты хочешь сказать, что даже дементор побрезговал? — Да, ты слишком невыносимый даже для них, — она слабо улыбнулась. — Ну, знаешь, это даже немного обидно. — Он откинул голову на подушку, глядя в потолок. — Я — наследник древнего рода, чистокровный аристократ. Моя душа должна была быть изысканным деликатесом. А вместо этого дементор, видимо, подавился, выплюнул и решил, что лучше поголодает. — Ты идиот, наследник древнего рода, — констатировала Гермиона. — Возможно. — Его голос вдруг изменился, став глубже. — Но тогда у меня есть вопрос. Раз уж ты у нас эксперт по душам. Она напряглась, чувствуя, что разговор принимает другой оборот. — Почему все-таки, — произнёс он медленно, всё ещё глядя в потолок, — ты выбрала то, чем побрезговал даже дементор? Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал — продолжил, не встречаясь с ней взглядом: — Уже говорил, но напомню еще раз. Я был гемофагом. Пил твою кровь. Брал тебя силой. Лгал тебе. Использовал. Пытался тебя оттолкнуть. Я был проклят, сломлен, зол, эгоистичен. Я — худшее, что с тобой случалось. И ты это знаешь. Так почему? Почему ты не ушла, когда могла? Почему боролась за меня? Почему сейчас здесь и даришь мне столько всего прекрасного? Гермиона повернулась к нему всем телом. Взяла его лицо в ладони — тёплое, осунувшееся, с проступающими скулами и тенями под глазами, — и заставила посмотреть на себя. — Потому что ты — единственный, кто видел меня, — сказала она тихо. — Ты знаешь обо мне то, чего не знает никто. И ты не отвернулся. Ты не сказал: «Это неправильно». Ты не сказал: «Ты должна быть другой». Ты просто принял. И я… Она запнулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Думаю, что душа, которая прошла через всё это, — через проклятие, через голод, через боль, через одиночество, — она не становится гнилой. Она становится… закалённой. Как сталь после огня. Дементор выплюнул не гнилую душонку, Драко. Он выплюнул то, что не смог переварить. Он не смог уничтожить тебя, потому что ты был сильнее, чем он ожидал. — Ты правда в это веришь? В то, что душа может быть закалённой, а не гнилой? — Я верю в тебя, — ответила она просто. — А это одно и то же. Он закрыл глаза. На его лице промелькнуло облегчение. Как будто Драко держал в себе этот вопрос годами, а теперь наконец получил ответ. — Знаешь, Грейнджер, — произнёс он тихо, не открывая глаз, — когда-то я думал, что проклятие — это худшее, что могло со мной случиться. Потом думал, что Азкабан — это худшее. Потом — Поцелуй. После него вообще не думал, и это тоже страшно. Но теперь я понимаю, что худшее — это мысль, что ты не приедешь. Что ты передумаешь. Что я тебя потеряю. — Ты меня не потеряешь, — она прижалась губами к его лбу. — Я же обещала. — Ты всегда выполняешь обещания, я помню. — Он наконец открыл глаза и посмотрел на неё. — Я тоже тебе кое-что пообещаю. — Что? — Больше не заставлю тебя сомневаться. Во мне. В нас. В том, что ты сделала правильный выбор. Ты сказала, что я закалённый. Так вот, я стану для тебя сталью. Защитой. Опорой. Всем, что тебе нужно. — Он усмехнулся уголком губ. — Ну, или хотя бы попытаюсь. — Ты уже, — прошептала она. — Ты уже стал. Они лежали, обнявшись, и слушали, как море бьётся о скалы. Где-то далеко, на горизонте, занимался новый день — серый, ветреный, пахнущий солью и водорослями. В маленькой комнате на втором этаже сторожевого домика, было тепло. Никто из них не думал о прошлом. Только о будущем. Которое наконец-то стало общим. На тумбочке у кровати, рядом с нетронутой чашкой чая, лежало письмо Нарциссы. Завтра Драко его прочтёт. Грейнджер позаботилась и об этом. Чтобы он не потерял связь с матерью. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он куда-то в её волосы. — Это не тебе решать, — ответила она. — А мне. И я решила. Давно. Навсегда. Драко закрыл глаза. Ничего не ответил — прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце бьётся где-то у его груди. Ровно. Спокойно. В такт его. В этом ритме было больше правды, чем во всех словах, которые он мог бы сказать. За окнами сторожевого домика медленно гас последний луч маяка. Механизм, который он чинил неделями, ругаясь сквозь зубы на проржавевшие шестерни, сделал свой последний оборот и замер. Свет теперь был не в башне. Он был в том, как она смотрела на него. В том, как Драко держал её за руку, перебирая пальцы один за другим, будто пересчитывая драгоценности. Море лизало скалы — размеренно, вечно, убаюкивающе. В этом ритме не было ни начала, ни конца. Только бесконечное сейчас, которое наконец принадлежало им.