Гемофаг

Ожидание имело вкус. Не металлический, как кровь, и не пресный, как тюремная каша. Драко сравнивал его с морской водой на губах. Солёный, немного горьковатый, оставляющий после себя сухость, которую хочется запить. Он пробовал этот вкус каждое утро, просыпаясь в тишине сторожевого домика, и каждый вечер, засыпая под шум волн. Ожидание стало его главным занятием, про себя он в шутку называл это своей первой работой. Негласная должность. «Смотритель маяка» — так он называл себя мысленно, и в этом была изрядная доля самоиронии. Маяк давно был заброшен, свет в башне не зажигался уже несколько десятилетий, а линза Френеля под куполом, некогда собиравшая свет в мощный луч, теперь просто пылилась в темноте. Ему незачем было смотреть. В Азкабане ждать было нечего. Там время текло только в одном направлении — к Поцелую, и он знал это, и это знание освобождало от надежды. Надежда в Азкабане была бы ядом. Разъедала бы остатки рассудка быстрее дементоров. В коме души времени словно не было вовсе. Или оно не имело значения. Здесь, в доме смотрителя у подножия маяка, всё было иначе. Здесь было чего ждать. И это «чего» имело имя, голос, привычку теребить рукав и вздёргивать подбородок. Это «чего» обещало приехать. Он много думал об этом — об ожидании. Переосмысливал ли он что-то? Скорее, учился жить заново. Жизнь, которая у него теперь была, состояла из мелочей. Утренняя разминка на берегу, завтрак, приготовленный Поппи, прогулка вдоль кромки воды, чтение, зелья, снова прогулка, ужин, огонь в камине. В этой жизни не было ничего от прежнего Малфоя — ни роскоши, ни статуса, ни интриг, ни опасностей. Она была до отвращения простой. И он ловил себя на мысли, что она ему нравится. Драко находил удовольствие в том, чтобы просто идти по берегу и чувствовать, как ветер треплет волосы. Сколько развилок было в его жизни, сколько возможных финалов. И вот он тут. Ощущения финала не было. Финал — это точка. За которой ничего нет. Темнота, холод, пустота — как тогда, после Поцелуя, когда его душа болталась где-то вне тела, а само тело лежало на тюремной койке, бессмысленное и чужое. Все его предыдущие финалы, или то, что он таковыми считал, были оглушительными. Крики в Мэноре, гниющая плоть, хлопок аппарации в Норвегии, суд, приговор, холодный ветер из-под капюшона дементора. Каждый раз — обрыв. Каждый раз — тьма. Он привык к тому, что финал — это смерть. Что конец — это тишина, после которой уже ничего не будет. Теперь каждое утро — и мир всё ещё был здесь. Не хватало только её. Драко снова и снова прокручивал в голове один и тот же диалог — её последнее обещание, — и опять погружался в воспоминания о Каире, Норвегии, суде. А потом, как всегда, возвращался в реальность. Камин, плеск волн, тишина. И ожидание. Никакой, ни хороший, ни плохой финал просто не имел права случаться. … Снейп появился без предупреждения, возникнув на пороге сторожевого домика. Драко как раз вернулся с прогулки и, ещё тяжело дыша, растирал затёкшие мышцы перед камином. Поппи тут же испарилась делать чай, а Снейп, не тратя время на приветствия, извлёк из кармана мантии два массивных ключа на старом, потемневшем от времени кольце. — Это от лаборатории в подвале, — произнёс он, кладя ключи на каминную полку. — Ты, полагаю, уже обнаружил её во время своих… обходов. Драко кивнул. Он действительно заглядывал туда — внизу, под сторожевым домиком, обнаружилась небольшая, но отлично оборудованная зельеварня. Вход в неё был через неприметную дверь в дальнем конце коридора первого этажа, откуда вниз вела узкая каменная лестница. Котлы, ингредиенты, чистота — Снейп явно поддерживал лабораторию в рабочем состоянии, хотя сам дом пустовал годами. — Ключи были у меня, — продолжил Снейп. — Лаборатория заперта не от тебя, а на случай, если кто-то чужой сюда всё же проникнет. Но теперь, когда ты здесь, я не вижу причин держать её закрытой. Ингредиенты будешь заказывать через меня, списки — присылать со своей эльфийкой. Я проверю, прежде чем что-либо доставят. Некоторые компоненты слишком редки, чтобы расходовать их на дилетантские эксперименты. Драко взял ключи. Тяжёлые, холодные, со следами старой смазки. Повертел их в пальцах, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на давно забытый азарт. — Хотите, чтобы я варил зелья? — Хочу, чтобы вы не превратились в овощ, — отрезал Снейп. — Набор навыков, прямо скажем, не впечатляет. Когда не можешь колдовать, не можешь покидать остров и не можешь появляться в магическом сообществе, но при этом чистокровный, который не жил без магии, а теперь приходится… это угнетает. Но вы всегда были сносным зельеваром. Лучшим на курсе. Определенно лучше, чем мистер Крэбб или мистер Гойл. Хотя это, согласитесь, невеликое достижение. Драко хмыкнул, но промолчал. — Кроме того, — добавил Снейп небрежным тоном, — я не успеваю пополнять запасы. Директорство отнимает больше времени, чем я рассчитывал. Если кто-то возьмет на себя простейшие зелья — кроветворное, бодроперцовое, общеукрепляющее — я, возможно, даже скажу спасибо. Когда-нибудь. Малфой смотрел на ключи. Снейп не нанимал его. Снейп не благотворительствовал. Снейп заботился — так, как умел. Через сарказм, через требования, через «не превратись в овощ». Драко понимал. — Мозг, Драко, — произнёс Снейп, будто прочитав его мысли, — как и мышцы. Если его не тренировать, он деградирует. Превращается в кисель. А кисель, как известно, не способен ни на что, кроме как заполнять собой форму. Вы были формой достаточно долго. Пора снова стать содержимым. Он развернулся и направился к двери, взмахнув мантией так, что та взметнулась чёрным крылом. — И не благодарите меня, — бросил он через плечо. — Я делаю это исключительно из эгоистических соображений. Терпеть не могу, когда способные зельевары деградируют. Это оскорбляет моё чувство прекрасного. Драко сжал ключи в ладони и смотрел, как за Снейпом закрывается дверь. Ты не форма, Драко. Ты был формой достаточно долго. Пора снова стать содержимым. «Форма» — какое точное слово. Год в Азкабане он был именно формой. Телом без души, сосудом, который наполняли чужим уходом и жидкой кашей. Оболочкой. А до этого, в Каире и Норвегии, он был формой для проклятия — сосудом, который гнил заживо и требовал лишь одного. Крови. И ещё раньше, в Мэноре, — формой для ожиданий отца, для Тёмного Лорда, для фамильной гордости. А теперь Снейп говорил: стань содержимым. Наполни себя сам. Сам выбери, чем. Драко знал, что деньги Малфоев — даже с изъятыми после войны средствами — всё ещё лежат в подземельях Гринготтса. Поппи обеспечивала его всем необходимым, и он не нуждался в заработке. Снейп это понимал. Дело было не в деньгах. Дело было в том, чтобы у него была причина вставать по утрам. Чтобы он не провалился в пустоту, которая всё ещё дышала где-то за спиной. Чтобы оставаться человеком. Малфой принял правила новой игры. Варил зелья — простые, аккуратно, стараясь не тратить лишних ингредиентов. Гулял по берегу. С каждым днём тело становилось сильнее. И с каждым днём он всё острее чувствовал, что в этой жизни не хватает одного-единственного человека. … Драко не ждал её в сторожевом домике. Он вообще старался не ждать — это получалось плохо, но сама попытка отвлечься помогала не сойти с ума. В то утро он был на берегу, внизу, у самой кромки воды, где мелкая галька сменялась тёмным, мокрым песком. Он стоял, засунув руки в карманы старой маггловской куртки, которую раздобыла Поппи, и смотрел на море. Мысли текли лениво, почти мирно. А потом за спиной раздался хлопок аппарации, и сердце пропустило удар. Он обернулся. Она стояла на тропе, ведущей от старого колодца к сторожевому домику. Растрёпанная ветром, в простой дорожной мантии, с саквояжем в одной руке. В другой — что-то длинное, завёрнутое в тёмный бархат. В её глазах было всё сразу. Страх, надежда, радость, тревога — целая буря, которую она пыталась спрятать за деловито сжатыми губами. Малфой не двинулся с места. Стоял и смотрел. Потому что она была здесь. Потому что она приехала. Потому что «я обещаю, ты не останешься один» было правдой. Ветер трепал её волосы, девушка заправила выбившуюся прядь за ухо. Этот жест резанул по сердцу острее, чем он ожидал. — Долго же ты добиралась, Грейнджер, — произнёс он хрипло. Голос сорвался, получилось не язвительно, а почти жалобно, и он мысленно выругался. — Я уж думал, ты передумала. Гермиона вместо ответа медленно пошла к нему — вниз по тропе, к самой воде. Подол мантии волочился по мокрой гальке. Подошла вплотную. Остановилась. Теперь он видел круги у неё под глазами — она не спала. Наверное, всю последнюю неделю. И губы, которые она закусила, пытаясь удержать лицо. И то, как дрожали её пальцы, сжимавшие бархатный свёрток. — Я привезла тебе кое-что, — сказала она глухо. — Держи. Гермиона протянула свёрток. Драко взял его — машинально, не отводя взгляда от её лица. Бархат был мягким и старым, так оборачивают что-то очень ценное, что боятся поцарапать. Откинул край ткани. Палочка. Его палочка. Боярышник, десять дюймов, сердцевина — волос единорога. Та самая, которую он купил у Олливандера одиннадцатилетним мальчишкой, дрожа от волнения. Та самая, которой он творил Непростительные. Которую считал потерянной навсегда. Из кончика вылетел сноп серебристых искр — палочка узнала хозяина мгновенно, и Драко почувствовал, как тепло разливается от пальцев к плечу, к груди, к самому сердцу. Магия. Его магия. Он не колдовал больше года. Он вообще не был уверен, что сможет — после комы, после Поцелуя, после всего. Но палочка отозвалась. Она всё ещё была его. — Как ты… — начал он и осёкся. — Нарцисса, — ответила Гермиона. В её голосе звенела деловитость, за которой она всегда прятала чувства. — Как ближайшая родственница, она имела право запросить вещи сына на память. Подала прошение в Министерство. Я помогла… ускорить процесс. Кингсли подписал, я отнесла бумаги в Отдел магического правопорядка, и через неделю палочка была у меня. Мотивация: «Бедная мать хочет сохранить хоть что-то на память о сыне». Никто не задавал вопросов. Ты же официально мёртв, кому нужна палочка мертвеца. Он всё ещё смотрел на палочку. На то, как она лежит в его ладони — лёгкая, знакомая до боли. — И ты привезла её мне. — Конечно, — она чуть вздёрнула подбородок. — Это твоя палочка. Я не могла оставить её в архиве. Он поднял на неё глаза и увидел, что она снова закусила губу — на этот раз сильнее, почти до крови. — Но есть нюанс, — добавила Гермиона тише. — Драко, ты должен понимать. Если ты начнёшь использовать её для сильной магии — боевых заклинаний, аппарации, чего-то мощнее Акцио, — тебя могут засечь. Министерство отслеживает магию. Ты числишься мёртвым, и если вдруг кто-то зафиксирует всплеск от палочки Драко Малфоя… — Меня вычислят, — закончил он спокойно. — Понимаю. — Только бытовые заклинания, — она говорила быстро, словно боялась, что он расстроится или разозлится. — Люмос. Акцио для нетяжёлых предметов. Репаро. Всё, что не создаёт мощного магического следа. Я знаю, что это… унизительно. Но это временно. Пока мы не придумаем, как легализовать твоё положение или, может быть… — Грейнджер. Она замолчала. — Ты вернула мне палочку, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Ты. Вернула. Мне. Палочку. — Он покачал головой. — Спасибо… Грейнджер, я готов быть осторожным до конца своей жизни, если ты будешь рядом. Я готов использовать только Люмос и Репаро, если ты будешь рядом. Я готов… Он осёкся. Потому что сказал слишком много. Потому что слова, которые он держал взаперти больше года, рвались наружу. Драко поднял палочку. Самую простую, бытовую магию, говорила она? Отлично. Он взмахнул — и с кончика сорвались серебристые искры. Не боевое заклинание, не тёмная магия — просто свет. Просто магия, которая всё ещё жила в нём. Гермиона смотрела на искры, по её щекам текли слёзы. — Я думала, ты не сможешь, — прошептала она. — Так боялась, что ты не сможешь и это тебя... выбьет из колеи. — Я вообще не думал, что еще когда-нибудь подержу ее в руках, — ответил он. — Но ты, кажется, опять оказалась умнее всех, Грейнджер. Она рассмеялась сквозь слёзы — коротко, судорожно. А потом сделала шаг. Ещё один. И уткнулась лицом в его грудь — прямо в старую маггловскую куртку, которая пахла морем и дымом. Драко обнял её — одной рукой, потому что во второй всё ещё бережно сжимал палочку. — Ты не останешься один, — прошептала она куда-то в ткань. — Я же обещала. Я всегда выполняю обещания. — Я знаю, — ответил он. — Знаю. … Поппи возникла на пороге сторожевого домика, едва они поднялись по тропе. Маленькая эльфийка замерла на секунду, прижав ладошки ко рту, а потом издала такой пронзительный визг, что чайки на крыше возмущённо заорали и снялись в воздух. — Мисс! Мисс приехала! Поппи знала! Поппи всегда знала! А я говорила мастеру Драко… Она бросилась к Гермионе, обхватила её колени с такой силой, что девушка покачнулась, и зарылась лицом в складки дорожной мантии. Плечи эльфийки вздрагивали — то ли от смеха, то ли от слёз, то ли от всего сразу. — Поппи говорила мастеру Драко, что мисс приедет! Говорила! А мастер Драко не верил! Сидел в кресле, как старый пень, и не верил! — Я верил, — буркнул Драко. — И давно уже не сижу в кресле. Поппи наконец отпустила Гермиону и тут же принялась хлопотать. Стряхивать невидимые пылинки с её мантии, поправлять что-то, заглядывать в лицо с выражением крайней озабоченности. — Мисс худая! Мисс не ела! Мисс устала с дороги! Поппи сейчас приготовит чай, Поппи приготовит обед, Поппи приготовит всё-всё-всё! — Поппи, — мягко остановила её Гермиона, кладя руку на плечо эльфийки. — Я так рада тебя видеть. Буду очень благодарна за горячий чай. Поппи шмыгнула носом, кивнула и, бросив на Драко многозначительный взгляд («займите мисс, а я пока на кухню»), испарилась с негромким хлопком. Гермиона огляделась. Сторожевой домик внутри оказался именно таким, каким она его представляла по коротким репликам Снейпа, — и одновременно совершенно неожиданным. Маленькая гостиная с низким потолком и толстыми каменными стенами, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда маяк только построили. Огонь в камине отбрасывал тёплые, пляшущие тени на выбеленные стены. Старое кресло, то самое, в котором Драко провёл свои первые дни, стояло у огня с продавленной подушкой и пледом, небрежно перекинутым через подлокотник. — Уютно, — произнесла она, и это прозвучало почти удивлённо. — Я думала, здесь будет… мрачнее. — Это заслуга Поппи, не моя, — хмыкнул Драко. — Если бы ее тут не было, тебе, возможно, действительно пришлось бы отдирать меня от кресла. — Всегда знала, что она умница, — Гермиона рассеянно кивнула, продолжая осматриваться. Он прошёл в центр комнаты и обвёл рукой пространство — слегка театрально, но без прежней малфоевской напыщенности. Скорее, с долей самоиронии. — Это гостиная, она же столовая, она же кабинет, она же комната для приёма особо важных гостей. Как видишь, функциональность зашкаливает. — Он кивнул на книжные полки у стены. — Библиотека. Не фамильная, конечно, но Снейп постарался. В основном зельеварение и маггловские романы. Я уже прочитал три. Кажется, начал понимать, за что вы, гриффиндорцы, так любите страдать над выдуманными историями. Гермиона подошла к полкам, пробежалась пальцами по корешкам. Джейн Остин, Диккенс, какой-то потрёпанный томик с магическими детективами. — Ты читаешь маггловскую литературу? — Поппи притащила. Сказала, что это «для начала, что-то попроще». По-моему, она просто боялась, что я начну читать тёмные гримуары от скуки и снова вляпаюсь в проклятие. — Он помолчал. — Я не начинал. — Я вижу, — она улыбнулась. Драко провёл её на кухню — маленькую, но чистую, с дровяной плитой, зачарованной на поддержание тепла, и рядом жестяных банок на полках. Поппи уже суетилась там, но сделала вид, что не подслушивает. Затем они поднялись по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Драко шёл первым, и Гермиона заметила, что он не держится за перила — поднимается ровно, уверенно, без той осторожной замедленности, о которой рассказывал Гарри. Это было хорошо. Очень хорошо. — Ванная, — он толкнул дверь слева. — Вода греется магией, но напор оставляет желать лучшего. Если захочешь принять ванну, предупреди Поппи заранее — ей нужно будет подкачать давление. Это целая история. Они прошли дальше по коридору. Драко остановился у последней двери и обернулся к ней. На его лице появилось странное выражение — лёгкая, едва уловимая ухмылка, в которой было что-то мальчишеское, озорное, почти забытое. Словно из-под слоёв усталости, боли и сарказма выглянул подросток, который когда-то, целую вечность назад, хвастался перед однокурсниками новой метлой. — А это, — произнёс он с нарочитой небрежностью, берясь за ручку, — моя комната. Хочешь посмотреть? Малфой сделал паузу — ровно настолько, чтобы она успела заметить блеск в его глазах, — и добавил, понизив голос до почти заговорщицкого шёпота: — Там есть кровать. Одна. Но большая. И вид на море. … Впоследствии, вспоминая эту неделю, Драко с трудом мог восстановить её хронологию. Дни спутались, как скомканные простыни, время измерялось не часами, а короткими передышками между приступами жадного, ненасытного голода. Они трахались почти не переставая. Не вылезать из кровати оказалось великолепно — лучшая идея, которую он когда-либо реализовывал на этом проклятом острове. Драко только иногда, натянув брюки и даже не застегнув их толком, убегал вниз, к Поппи. Возвращался с подносом, уставленным тарелками. Чай, тосты, фрукты, холодное мясо, сыр — всё, что можно есть руками, не отвлекаясь на приборы. Вызывать эльфийку в комнату он запретил себе категорически. Во-первых, Гермиона всё ещё мучительно краснела при одной мысли, что кто-то может увидеть её без одежды. Во-вторых, Поппи, при всём её энтузиазме, имела склонность к пространным комментариям, а Драко не был уверен, что переживёт фразу вроде: «Мастер Драко, мисс нужно больше подушек, я сейчас принесу, не смущайтесь, продолжайте». Поэтому он мотался на кухню сам, а Гермиона ждала его в кровати — растрёпанная, раскрасневшаяся, завёрнутая в скомканную простыню ровно настолько, чтобы не замёрзнуть. Одеваться ей было запрещено. Этот запрет он озвучил ещё в первый вечер — шёпотом, ей в плечо, когда девушка попыталась дотянуться до рубашки, небрежно брошенной на стул. — Нет. — Что «нет»? — она замерла. — Никакой одежды. В этой комнате. Пока я не разрешу. Она тогда фыркнула — конечно, фыркнула, Грейнджер не была бы Грейнджер, если бы не попыталась возразить, — но он видел, как у неё расширились зрачки. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я год не видел тебя голой, Грейнджер. Мне требуется компенсация. Он поставил поднос на тумбочку у кровати и склонился над ней, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от её плеч. — Ты всё ещё здесь. — Я всё ещё здесь, — эхом повторила она и потянула его к себе. Завтрак остыл. Потом обед. Потом ужин. Они ели холодное мясо прямо руками, пили чай из одной чашки, потому что вторую Драко забыл захватить. Крошки оставались на простынях, и Гермиона, смеясь, смахивала их на пол, а Драко говорил: «Поппи меня убьёт», — и целовал её в плечо, в шею, в уголок губ, куда попадал. Они почти не говорили о прошлом. О будущем — тем более. Только настоящее имело значение. Её дыхание, его пальцы, сплетённые с её пальцами, ритм, который они находили и теряли, и снова находили, и тихий, сорванный стон, в который он вжимался губами, чтобы продлить его, запомнить, сохранить. Драко открывал её тело заново — не как гемофаг, не как вампир, зависимый от её крови, а как мужчина, которому наконец позволено просто любить. — Ты изменился, — сказала она как-то, когда они лежали, обессиленные, глядя в потолок. За окном шумело море, луна заливала комнату серебром, и её голос звучал задумчиво, почти лениво. — В каком смысле? — он повернул голову. Девушка ответила не сразу. Вместо этого приподнялась на локте и посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, каким когда-то смотрела в библиотечные фолианты, выискивая скрытый смысл между строк. Провела ладонью по его груди, по плечам, по предплечьям — медленно, почти исследовательски. Под пальцами перекатывались мышцы. не бугрящиеся, не гипертрофированные, но живые, упругие, настоящие. Он больше не был похож на собственный рентгеновский снимок — тот истощённый узник, которого она целовала в Азкабане, исчез. Исчезли выпирающие ключицы, похожие на вешалку для мантии, исчезли рёбра, которые можно было пересчитать даже через тюремную робу, исчезла та страшная, восковая бледность. Но он не напоминал и того Драко, который был под властью проклятия. Того, каирского, норвежского — с телом, будто высеченным из ледяного гранита. Твёрдым, холодным, неестественно совершенным в своей вампирской мощи. То тело было оружием. Оно пугало и завораживало одновременно, но в нём не было жизни — только сила, позаимствованная у тёмной магии, и холод, который не исчезал даже после часов, проведённых в постели. Теперь всё было иначе. Кожа под её ладонью была горячей. Не просто тёплой — по-настоящему горячей, как у человека, который только что двигался, любил, жил. Она чувствовала, как под этой кожей бьётся сердце — ровно, сильно, спокойно. Его мышцы были мягкими в покое, но твердели мгновенно, стоило ему пошевелиться или притянуть её ближе. От него пахло не тюремной сыростью и не той особенной, тревожной смесью дорогого парфюма и магии, которую она помнила по Каиру. От него пахло морем, дымом, мылом. В сексе он был... другим. Не таким, как раньше. Там, в Каире, всё было пропитано отчаянием — вампирская жажда, перемешанная с человеческой страстью, превращала каждое прикосновение в борьбу, в попытку насытиться, пока ещё есть время. Он был требовательным, почти грубым, и эта грубость была рождена не жестокостью, а страхом — страхом, что он может не дожить до завтра, страхом, что проклятие отнимет у него всё. Сейчас страх ушёл. Осталась только сама страсть — но она стала глубже, спокойнее, увереннее. Он больше не спешил. Он наслаждался. Гермиона вспоминала эти дни — вереницу спутанных ночей и полудней, когда время измерялось ритмом дыхания. Драко больше не набрасывался на неё с голодной жадностью гемофага, для которого она была единственным источником жизни. Вместо этого изучал её заново — так, как изучают карту давно забытого, но до боли любимого места. Каждое прикосновение было осознанным. Каждый поцелуй — долгим. Он находил удовольствие не в том, чтобы взять, а в том, чтобы дать. И от этого всё становилось только острее. Мог потратить полчаса на то, чтобы целовать её плечи, спускаясь всё ниже, игнорируя её нетерпеливые стоны. Мог остановиться на самом краю и смотреть на неё — просто смотреть, с этой своей новой, почти мальчишеской ухмылкой, — и ждать, пока она сама не притянет его к себе, выругавшись сквозь зубы. Растягивал удовольствие, но не для того, чтобы помучить, а для того, чтобы продлить. Чтобы запомнить. Чтобы она запомнила. Был внимательным. Невыносимо, до дрожи внимательным. Помнил, от каких прикосновений у неё перехватывает дыхание, а от каких она выгибается дугой. Помнил, где нужно коснуться губами, а где — просто провести кончиками пальцев, едва касаясь. И делал это снова и снова, каждый раз чуть иначе, каждый раз будто впервые, — и каждый раз попадал точно в цель. Не пытался доминировать. Вернее, пытался, но это было... игрой. Шептал ей на ухо: «Не смей одеваться», — и улыбался, когда она закатывала глаза. Устанавливал дурацкие правила, которые она тут же нарушала, и тогда он наказывал её — медленными, сводящими с ума ласками, пока она не сдавалась. — Ты больше не смотришь на меня так… голодно, — сказала она наконец, возвращаясь из своих мыслей. — Как будто я — твоя последняя еда. — Ты и сейчас моя последняя еда, Грейнджер, — он усмехнулся, перехватывая её ладонь и прижимая к своим губам. — Только теперь я хочу не крови. Просто тебя. Всю. Целиком. — Я серьёзно, — она легонько ткнула его в плечо, но улыбка всё равно просочилась в голос. — Раньше ты был как… ледяной гранит. Красивый, но холодный. И твёрдый на ощупь, как статуя. А теперь ты горячий. Даже слишком. И мышцы у тебя не как у вампира, но… — Но? — он приподнял бровь. — Но живые, — она наклонилась и поцеловала его в плечо, туда, где под загорелой кожей угадывалась упругая мышца. — Ты стал мягче. Не здесь, — она сжала его бицепс, — а вот здесь. Внутри. — Ты меня сейчас назвала мягким? — он изобразил оскорблённое достоинство. — Грейнджер, после всего, что я тебе только что… — Я назвала тебя живым, — перебила она. — Это комплимент, Малфой. Не порти все. Он замолчал. Потом повернулся к ней и притянул к себе — крепко, но бережно, утыкаясь носом в её макушку. — Живым, — повторил он задумчиво, словно пробуя это слово на вкус. … Это был вечер пятого дня — или шестого. За окном моросил мелкий, серый дождь, и капли барабанили по стеклу, создавая уютный, обволакивающий ритм. Они лежали в кровати, как-то даже немного целомудренно переплетя пальцы. Гермиона смотрела на его профиль — на расслабленные губы, на ресницы, которые чуть подрагивали, когда он моргал, глядя в потолок. Драко о чём-то думал, но молчал. Ей вдруг нестерпимо захотелось оказаться ближе. Не так, как раньше — когда девушка тянулась к нему, потому что он был её единственным спасением, больной, токсичной зависимостью. А просто потому, что он был здесь, и она была здесь, и между ними больше не стояло ни страха, ни проклятия, ни приговора. Она высвободила пальцы и, опираясь на его грудь, плавно перекинула ногу через его бёдра. Драко вздрогнул от неожиданности, но не стал сопротивляться — посмотрел на неё снизу вверх. В серых глазах мелькнуло любопытство, смешанное с предвкушением. — Решила взять бразды правления, Грейнджер? — в голосе вызов, мягкий, лишённый колючести. — Просто хочу попробовать, — ответила она, устраиваясь на его бёдрах. — Давно не пробовала. С тех пор как… — С Каира, — закончил он. — Я помню. Она помнила тоже. Пикник под чужими, равнодушными звёздами, расстеленный на песке плед, и он, лежащий под ней — ещё бледный, ещё отмеченный проклятием, с телом, которое казалось вырезанным из лунного камня. Тогда эта поза была почти агрессией, борьбой за власть, которую она вела отчаянно и зло, пытаясь доказать себе, что она не просто его жертва, не просто донор. Что она тоже что-то решает. Теперь Гермиона медленно, дюйм за дюймом, повела бёдрами, просто ощущая его под собой. Он был тёплым. Горячим — живое тепло, которое шло изнутри. Её ладони легли на его грудь, и она почувствовала, как под пальцами перекатываются мышцы. Драко закрыл глаза и глубоко, почти неслышно выдохнул. — Тебе нравится? — спросила она, не переставая двигаться. — Ты даже не представляешь, — ответил он, не открывая глаз. Она наклонилась, провела губами по его ключице, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Её бёдра продолжали скользить, девушка ощутила, как он начинает твердеть под ней — медленно, но неумолимо, наливаясь кровью и силой. Это было почти завораживающе. Чувствовать, как его плоть отзывается на каждое движение, как набухает и приподнимается, упираясь ей в промежность. Она прикрыла глаза, сосредоточившись на этом ощущении. Драко тихо застонал и положил руки ей на талию — не чтобы направлять, а просто чтобы касаться. Пальцы были горячими и слегка подрагивали. Гермиона выпрямилась и, не прерывая зрительного контакта, провела ладонями по своему животу, поднимаясь выше, к груди. Драко следил за её руками взглядом, который становился всё более расфокусированным, всё более тёмным. Она знала, что он любит смотреть. И позволяла ему это — не как уступку, как подарок. — Ты потрясающе выглядишь, — прошептал он. — Сверху. Сейчас. Всегда такая потрясающая. Гермиона чуть приподнялась и, обхватив его член пальцами, провела по нему — медленно, собирая влагу, которая уже начала скапливаться у головки. Драко шумно выдохнул и сжал её бёдра. Провела ещё раз, смазывая его собственной смазкой, и почувствовала, как её возбуждение отзывается тянущей, сладкой тяжестью внизу живота. Она тоже была готова — больше, чем готова. Девушка чуть качнула бёдрами, и головка скользнула по влажным складкам, заставив обоих замереть на мгновение. Опустилась — медленно, контролируя каждую секунду, чувствуя, как он заполняет её изнутри. Растяжение было сладким, почти невыносимым, и она застонала, запрокидывая голову. Драко под ней выгнулся, пальцы сжались на её бёдрах, но он не торопил, не подгонял — ждал, давая ей время привыкнуть. — Чёрт, Грейнджер… — выдохнул он. Она начала двигаться — сначала медленно, привыкая к ритму, к ощущению наполненности, к тому, как его плоть скользит внутри неё. Каждый толчок отзывался волной удовольствия, которая расходилась от точки их соединения во все стороны, добираясь до самых кончиков пальцев. Опиралась ладонями на его грудь и чувствовала, как его сердце колотится под рёбрами — быстро, сильно, почти в такт её собственному. — Посмотри на меня, — попросила она. Драко открыл глаза. В них не было ни борьбы, ни желания перехватить контроль — только чистое, незамутнённое наслаждение и что-то глубокое, и тёплое, что она не решалась назвать по имени. — Я смотрю, — сказал он. — Я всегда смотрю на тебя. В Каире она чувствовала себя наездницей, которая пытается укротить дикого жеребца. Здесь она чувствовала себя женщиной, которую любят. Он позволял ей вести — и шёл за ней с готовностью, которая была не слабостью, а доверием. Не пытался перехватить инициативу, не пытался перевернуть её, не сжимал бёдра до синяков. Просто отдавался — и его лицо в эти моменты становилось таким открытым, таким беззащитным, что у неё щемило сердце. Его губы приоткрывались, ресницы трепетали, а на скулах проступал румянец. Он больше не боялся потерять контроль. Больше не боялся быть уязвимым. Гермиона ускорилась, и он застонал — низко, гортанно, запрокидывая голову. Драко инстинктивно начал двигаться ей навстречу, но это не было борьбой — это был танец, идеально слаженный дуэт, в котором каждый чувствовал друг друга без слов. Она наклонилась вперёд и поймала его губы — поцелуй вышел смазанным, прерывистым, потому что ни один из них уже не мог сосредоточиться ни на чём, кроме нарастающего напряжения. — Я сейчас… — выдохнула она, чувствуя, как удовольствие скручивается в тугую спираль где-то внизу живота. — Давай, — прошептал он, руки наконец сжались на её талии сильнее, помогая ей сохранить ритм. — Я держу тебя. Всё хорошо. Мир схлопнулся до одной-единственной точки — до их тел, сплетённых воедино, до ритма, который становился всё более рваным, до его имени, которое она выкрикнула, сама не ожидая. Оргазм накатил горячей волной, и она рухнула ему на грудь, чувствуя, как её собственные мышцы пульсируют вокруг него в быстром, почти судорожном ритме. Драко продолжал двигаться в ее теле, продлевая ей удовольствие и делая приятно себе, он тоже был близко — она ощутила, как он изливается внутри неё, как его тело выгибается под ней, как с его губ срывается её имя — хриплое, сломанное, почти молитвенное. Кажется, он назвал ее Гермионой?.. Они замерли. Дыхание постепенно выравнивалось. За окном всё так же барабанил дождь, а в камине тихо потрескивали дрова. — Это было… — начала она и не закончила. — Иначе, — подсказал он. — Да. Иначе. В хорошем смысле. — Она приподнялась и заглянула ему в лицо. — Ты позволил мне. — Ты позволяла мне сотни раз, — он убрал прядь с её лба, заправил за ухо. — Это справедливо. Девушка улыбнулась и уткнулась носом в его шею, вдыхая запах. — В Каире это было похоже на борьбу, — сказала она тихо. — На поединок. Я думала, что должна доказать, что я не просто твоя… еда. — Грейнджер, ты с самого начала не была просто едой. Даже твоя кровь была особенной. А потом особенной стала… ты вся. Для меня. Он обнял её — крепко, но бережно, — лениво нашарил рукой одеяло, которое они сбили в угол кровати, и натянул на них. — Это была хорошая идея, — пробормотал он, и она почувствовала, как его губы растягиваются в улыбке где-то у неё на макушке. — Какая именно? — Запереть тебя здесь на неделю и запретить одеваться… Как же хорошо, что ты здесь. Она тихо рассмеялась, поцеловала его в плечо. Он говорил это… больше тысячи раз? Будто убеждал сам себя. — Я здесь, — согласилась она. — И никуда не собираюсь.